Венец королевы
Шрифт:
— Простите меня, Джек. Вы ни в чем не виноваты. Не думайте об этом, все будет хорошо. Вам необходима операция, но Бэрридж ручается, что все пройдет отлично.
Трэверс лгал. По мнению Бэрриджа, шансов у Джека было очень мало, и бодрый
— Не огорчайтесь… из-за меня… что так кончилось.
— Джек, вы поправитесь! — воскликнул Трэверс, уже не в силах справиться с овладевшим им отчаянием; он чувствовал себя убийцей.
— Да, — почти беззвучно выговорил Джек. — И мы поедем путешествовать… в тропики… где пальмы… — Он уже наполовину бредил.
Двери операционной бесшумно закрылись.
Эпилог
Молодой мужчина неподвижно сидел возле мраморного надгробия, в руке его тлела забытая сигарета. Жар подобрался к самым пальцам. Вздрогнув, он очнулся и смял окурок, затем, встав, провел ладонью по мраморной плите, сбрасывая принесенные ветром травинки и лепестки цветов, постоял еще немного и пошел вниз, к дороге. На повороте тропинки он оглянулся. Заходящее солнце, пробиваясь через крону одинокого дерева, высвечивало высеченные на мраморе слова: «Гордон Трэверс… родился… погиб
Он приезжал сюда каждый год весной, в тот день, когда, разбившись на скалах, погиб Трэверс. В это время по всей долине расцветали яркие альпийские маки. Он много раз рисовал этот луг с виднеющимися вдали горами, то освещенный ярким утренним солнцем, то нахмурившийся под грозовым небом, но картин этих никому не показывал. Одна из них, запечатлевшая горы на фоне низкого, потемневшего неба, словно застывшего в ожидании первой молнии, висела в его комнате рядом с портретом Трэверса, написанным в тот год, когда они жили в Риме. Хотя он тогда еще только начинал учиться живописи, этот портрет удался больше, чем более поздние работы.
Как художник Джек Картмел был известен очень узкому кругу. Он никогда не участвовал в выставках, хотя друзья говорили, что это неразумно, и показывал свои картины только знакомым. Ни одну из них он не повесил в картинной галерее замка, хотя кое-что там все же изменилось: два полотна работы неизвестного итальянского мастера, символизирующие расцвет и упадок Греции, он перевесил в библиотеку, где любил сидеть вечерами. Иногда, дождавшись, когда все в доме лягут спать, он шел в кабинет, доставал из сейфа черный футляр и задумчиво смотрел на мерцающую в полумраке диадему.