Вера
Шрифт:
Рефлекторно, без интереса прокручивая свиток сетевой хроники, она обнаружила еще одну Веру.
Точно такая, но не она.
Фотография, как у нее, фактически ее фотография. Имя совпадает и прочее. Но главное, что ее собственные заметки и картинки ничем не отличались от заметок и картинок той, другой.
Вера решила виду не показывать, притаилась.
И та притаилась.
Но однажды Вера настоящая получила от Веры поддельной бредовое, бессмысленное и оттого совершенно жуткое послание.
«Хорошего
Вера удалила все свои картинки, и та удалила.
Вера вытравила о себе все, и той след простыл.
Избавившись от подозрительной слежки, она подолгу сидела в ничьей комнате, вглядывалась в дебри обойного узора, в фотографические лица, в корешки книг, в слои древесного спила на дверцах шкафа.
Инъекция того дня, когда впервые увидела дверь, сработала. По ней стало расползаться, заполнило клубком, щекотало, перебирало, владело ею. Она уносилась в далекие, смутные миры, где нет ни полных сомнения осеменителей, ни блистающих повышенной всхожестью подруг. На свежий воздух выбиралась редко, приборы обесточила, телефонный аккумулятор ослаб и новым электричеством подпитан не был.
Однажды Веру разбудил неприятный шум. Уличный фонарь светил слишком громко. Взяв кошелек, где водительское и ключи с фонариком, она прошла в ничью комнату. Перегоревшую при первом визите лампочку так и не заменила.
Она вытащила из шкафа тряпье, выковыряла кнопки, булавки и гвоздики, крепившие фотографии, завесила окно и дверь, выключила фонарик и осталась в кромешной, безупречной темноте.
Тьма была гостеприимной. Принимала и укутывала.
Вера задремала.
Приснилось, что гуляет с детской коляской и вдруг коляска на что-то наткнулась. Посмотрела, а под колесами ребенок, которому положено находиться в коляске. Она его сапожком отпихнула и дальше покатила. А ребенок как замяукает вслед.
Вера очнулась. Рядом в темноте кто-то ходил.
Пара ног прошла от шкафа к двери, а после в ее сторону и замерла возле.
Впервые за долгие годы Вера стала по памяти говорить, что верует во Единого Бога-Отца, Творца Неба и Земли, видимого и невидимого. Верует во Единого Господа Иисуса Христа, сошедшего с Небес, распятого, страдавшего, погребенного и вознесшегося. Вера повторяла, что верует, верует, верует, и одновременно нащупывала связку ключей с фонарем, не зная, что лучше: увидеть или оставить во мраке. Фонарь отползал от пальцев, но она настигла его и выпустила луч.
И тут же вскочила на кровати в полный рост, вжавшись в стену.
Пыльный пол был покрыт отпечатками разных, больших и маленьких,
Она стала разметывать пыль.
Стала ползать, растирая следы ладонями. Пыль клубилась в скачущем луче. Уничтожив последний отпечаток, Вера поднялась, отряхиваясь и чихая. Настало время проветрить.
Рванула импровизированную занавесь. В том месте, где недавно было окно, теперь стояла капитальная, оклеенная обоями стена, ничем не отличающаяся от соседней.
Вера кинулась к двери, ведущей из ничьей комнаты в ее арендованную.
Дверь на месте.
Дернула.
Заперто.
Толкнула.
Заперто.
Принялась пинать и стучать.
Неужели замок защелкнулся? Не может быть. Это не такой замок. Этот с большим ключом и широкой старомодной скважиной. Он не мог защелкнуться.
Прильнула к скважине.
Темень и едва ощутимый ветерок.
Ночь, поняла Вера и уже собралась отнять глаз, как заметила по ту сторону движение.
Моргнула.
В скважине дрогнуло.
Она отстранилась и посветила.
И поползла прочь от двери, ногами и руками отталкиваясь. Ее трясло, как плохо закрепленную стиральную машину.
Печень на почки, почки на сердце.
Серебряный глаз глядел на нее из скважины.
Ужас наполнил Веру, как гипс, которым помпейские археологи музейным зевакам на потеху заполняют человеческие, оставшиеся в застывшем пепле пустоты. Подвывая, она каталась по комнате, но глаз настигал везде.
Вот бы подскочить к окну, распахнуть и прыгнуть.
А лучше прямо сквозь стекло. Проломить оконные перекладины, избавиться навсегда.
Только окна нет.
Тогда за город, на шоссе.
Стала собирать разбросанные тряпки. Пригодятся. Фонариком светила аккуратно, чтобы с улицы не заметили. Хоть окна нет, а рисковать не стоит.
Протиснулась за шкаф, отодвинув его от стены.
В клиновидном закутке было надежно, но тесно. К задней стенке лепилась покоробившаяся бумажка со штампом фабрики, годом выпуска, номером изделия.
Осветила.
Цифры скакали, ссорились, перестраивались. Четверка подталкивала острой коленкой круглый бок девятки, семерка клевала двойку, римские палочки-галочки дребезжали частоколом. Цифры складывались, становясь увесистым числом, разбивались в брызги о край дробного столбика. Цифры охамели не случайно, они что-то знали. Они специально выкрутасничали, кривлялись и дразнили.
– Да, я рухлядь! – завопила Вера.
Шкаф был выпущен в год ее рождения, в один день с нею. Он давил на грудь. Халат зацепился за шляпку гвоздя. Она рванулась. Материя затрещала. Шкаф шумно придвинулся к стене.