Верёвка
Шрифт:
«Осьминог сидит на дне, разложив щупальца вокруг себя кольцами, словно большой ржавый замок с несколькими дужками. При моём приближении он приклеивается сбоку к камню и меняет цвет под этот камень – становится светло-песочным. Поднимаю камень, но не тут-то было: осьминог стекает в нору, обложенную по краям камешками поменьше; кажется, это его дом».
«Чёрных морских ежей сегодня меньше. Зато встретил зелёных и розовых, с короткими и
Наверное, из таких дневниковых заметок не делают книг. Хотя, почему нет? Такая книга была бы очень удобной: небольшая, легко помещается в карман, и читать можно с любого места, в любом порядке, потому что в ней нет сюжета и морали, никакой проторенной дороги – лишь сеть едва заметных тропинок, тонких ассоциативных связок, переводящих читателя от одного фрагмента к другому, как в японской ренге или в люсидном сне. Где-то здесь была такая история… Он полистал блокнот дальше. Ага, вот.
«Все уезжающие с острова оставляют что-нибудь тем, кто остаётся. Питерские ребята оставили англичанину большого воздушного змея, а наши соседи-голландцы подарили нам надувной матрас. После нашего отъезда и змей, и матрас тоже останутся здесь, переходя к новым владельцам. К ним добавятся и другие вещи – мячи, гамаки, летающие тарелки, прочитанные книжки. Сколько ещё таких переходящих вещей кочует по острову? Оседают они у тех, кто остаётся дольше других; эдакие хранители курортного духа и его ритуалов, главный из которых – медленное время – отлично выражается в переходящих вещах: быстрые люди меняются, а воздушный змей, гамак и хорошая книжка остаются теми же».
В слове “переходящих” первая буква “е” была пропущена при быстром письме, а затем воткнута сверху более жирным завитком – он сделал это исправление, когда перечитывал дневник в самолёте. И размышлял потом, какие вещи можно назвать не “переходящими”, а “преходящими”. Наверное, те, у которых более печальная судьба. Те, которые отбирают в аэропортах. Однажды он таким образом лишился отличного охотничьего ножа, оказавшегося в ручной клади. В другом случае забрали коньяк. А в последний раз перед вылетом даже вызвали по громкой связи на весь аэропорт – в багаже завалялась парочка бенгальских свечей с Нового года.
Из отобранных вещей они устраивают настоящие выставки: большие стеклянные кубы, наполненные ножами и ножницами, подсвеченные витрины с банками и аэрозолями стоят посреди аэропортов, как эдакие алтари. Сразу ясно, что многие преходящие вещи
Он подумал, что историю про отобранные вещи тоже стоит записать. Вынул ручку, толкнул локтем так и не убранную тарелку от сырников, и вспомнил слова Ольги про левшу. Переложил ручку в левую, написал дату. Получилось на удивление легко, хотя и криво. Но теперь и писать расхотелось: он перевернул страницу и стал рисовать на чистом развороте осьминога.
Зазвонил телефон. Вот и труба зовёт, подумал Егор. Видимо, Паша уже в офисе. Но нет, номер был другой.
– Да, мам, привет.
– Привет-привет! Вы прилетели? А чего не позвонили? Мы волнуемся… Сегодня передавали в новостях, самолет упал в Индии.
– Мам, мы были на Гавайях. Прилетели ночью, я не стал звонить.
– Вы там хоть ели нормально? Я видела у Ольги фотку в «Инстаграме». Худая, как швабра. И чего она выставляется там в бикини на всеобщее обозрение? Будто кавалеров ей не хватает…
– Да-да, она по тебе тоже соскучилась и передаёт привет. Кстати, я случайно не был в детстве левшой? Говорят, некоторых детей переучивают, а это вредно.
– Никто тебя не переучивал! Где хоть ты взял такую глупость?
– Да так просто, передачу научную смотрел. А какой рукой я в школе писал?
– Откуда ж я помню? Сейчас схожу у отца спрошу.
– Погоди, давай я лучше пере…
Она уже не слышала. И даже трубку с собой не взяла. Она жила в своём медленном времени, где ещё сильна привычка к стационарным телефонам, где никто не говорит скороговорками и только по делу, никто не предлагает перейти в почту или чат, не выбирает каждый месяц новый тариф. Три минуты он слушал шорохи в трубке. Словно опять плыл под водой с маской.
– Отец говорит, ты писал любой рукой. И вообще всякие штуки руками выделывал, когда маленький был. Яблоки огромные крутил на пальцах. Я ничего такого не помню.
– А до какого возраста я писал любой рукой?
– Не знаю. Он сказал, что в первом классе, когда тебя вызвали к доске первый раз, ты стал писать левой. Учительница спросила – ты левша? А ты сказал – нет, мне всё равно какой рукой писать… И стал писать правой. Видимо с тех пор. Но никто тебя специально не переучивал!
– Понял, спасибо. Передавай ему привет.
– Вы хоть на майские приезжайте. Швабру свою тоже с собой бери, накормим её.
– Может быть. Не знаю пока. Ладно, мам, мне на работу.
– Да уж конечно, и позвонить некогда… Беги-беги, пока.
2. Двери
Прежде чем идти на рабочее место, он собирался заглянуть к Паше. Но пройдя половину опенспейса, притормозил. Сквозь стеклянную стенку кабинета гендиректора было видно, что тот занят: рядом стояла ассистентка Вера, показывала какие-то бумаги.