Veritas
Шрифт:
Казалось, Угонио застали врасплох.
– Я полностью и целиком игноризирую, что аббат Мелани отправился в Виндобону, – ответил он, помолчав некоторое время. – Однако дабы быть скорее отцом, чем отцеубийцей, я могу, искренне отрицая истину, доверить, что я не осмысливаю тяжкий труд, который ваша помпезность на меня возлагает.
Симонис снова озадаченно поднял глаза.
– Мелани, о нем я ничего не знаю, – с ухмылкой перевел ему Угонио.
– Ах, нет? – возмутился я. – А почему тогда ты планировал заговор с дервишем, чтобы отрезать голову какому-то невинному человеку? Кто ваша жертва? Кто-то высокопоставленный,
Тишина в комнате стала свинцовой. Возможно, вскоре мне предстояло узнать, обоснованы ли мои подозрения, касающиеся путешествия аббата Мелани. Угонио замер и долго молчал. Я начал следующую атаку.
– Императору плохо. Очень плохо. Говорят, это оспа. Однако я предполагаю, что за этим стоит кое-что особенное. Не случайно недуг его начался с головы, с головы,слышишь? Тебе об этом что-нибудь известно? – угрожающе вопрошал я.
Угонио поднялся. Кровь прилила к его серому лицу, оно стало почти что пурпурным (насколько это было возможно с учетом землистого цвета его лица).
– Я могу оттолкнуть от вашей эмфазы мою крайнюю нездешнесть. Да, чтобы быть скорее святым, чем мошенником, я клятвопреступаю все свое зеленеющее сердце. Однако должен снова тщательно ударить молотом: я знаю вообще ничего о его императорском величестве и его патогенном неудобстве. В противном случае я не могу выболтать о дервишеце ни единой молекулы, поскольку… – Тут он умолк.
Мы с Симонисом переглянулись. На этот раз мой помощник, очевидно, все понял. Лицо Угонио покраснело еще сильнее. Он сглотнул и закончил предложение по-немецки:
– …инче он прклянет мня!
– Ты ведь не думаешь, что я удовлетворюсь этими россказнями, – строгим тоном ответил я.
Лицо осквернителя святынь, казалось, вот-вот лопнет. Он познакомился со мной в Риме, когда я был скромным слугой в третьесортной гостинице. Теперь я был зрелым мужчиной, я знал жизнь и ее суровость. Старый осквернитель святынь, который только что во время преследования доказал, что еще обладает достаточной силой, похоже, не был готов к тому, чтобы его как следует допрашивали.
– Голова, о которой ты говорил с Кицебером, – угрожающе повторил я и подошел к нему ближе. – Сейчас ты мне скажешь, кому она принадлежит.
Вместо ответа Угонио с воплем ужаса, от которого разрывая лось сердце, вскочил на ноги и попытался броситься к выходу, чтобы бежать. Конечно же, его тут же схватил Симонис. Студент потянул его за пальто, у осквернителя святынь что-то странно зазвенело. По моему знаку грек распахнул его накидку, и мы увидели, что на внутренней стороне находилось кое-что хорошо мне знакомое: огромное железное кольцо, на котором висели дюжины, нет, сотни ключей различных форм и размеров. То был тайный арсенал Угонио, его драгоценная связка ключей.
Осквернитель святынь, который в силу рода своей деятельности больше времени проводил под землей, чем над ней, часто вынужден был проходить через подвалы, склады или же запертые на засовы двери. Чтобы решать эту проблему («и чтобы избежать неточностей, чтобы не умножать сомнения», как любил подчеркивать Угонио), он с юности занимался подкупом бесчисленного множества слуг, горничных и конюших. Хорошо понимая, что владельцы вилл и домов ни за какие деньги не позволят взять копию своего ключа,
Однако теперь связка, по сравнению с последним разом, когда я видел Угонио, увеличилась почти вдвое: к римским ключам, очевидно, присоединились ключи от всех подвалов Вены. А было их немало. Как выяснил более трех столетий назад кардинал Пикколомини, подземные комнаты города настолько глубоки и просторны, что под Веной должно быть не меньше зданий, чем над землей.
– Если ты немедленно не признаешься, то я отберу у тебя твои драгоценные ключи и выброшу их! – пригрозил я.
Угонио захныкал и сказал, что если дело обстоит так, то он может сказать мне об этом немного больше, впрочем не ранее чем завтра. Он скорее согласится окончить свои дни в аду, чем заговорит теперь, а оказаться в страшных императорских казематах, где – как он хорошо знал – его ждали пытки и увечья, было бы гораздо более приятной судьбой, чем та беда, которая ждет его, если он откроет нам свои тайные соглашения с дервишем.
Страх Угонио был почти равносилен признанию. Я уже не сомневался: это Атто выследил и нанял его; он был связующим звеном между турецким посольством и аббатом. Осквернителя святынь тот знал вот уже почти тридцать лет, понимая, насколько полезным он может быть, когда речь идет о неких грязных делах. А еще аббат умел самым наилучшим образом пользоваться его услугами, не вызывая подозрений. Неужели жестокий кастрат надеялся, с улыбкой подумал я, что я никогда его не выслежу?
– Согласен. Встречаемся завтра утром здесь. Скажем, в девять часов, мне нужно выполнить прочистку неподалеку от Химмельпфорте, после можем встретиться. А это я на всякий случай возьму, – сказал я Угонио и взял его связку ключей. – Верну, когда ты придешь сюда снова.
Угонио в отчаянии протянул свои жадные пальцы к связке ключей. Затем повесил голову: если он и лелеял мысль о побеге, то теперь понял, что это возможно только без его драгоценных ключей.
– Итак, Угонио, теперь послушай меня. Мы видели, как Кицебер проводил в лесу странные ритуалы, – начал я, бросая на Клоридию, гладившую по голове нашего напутанного сыночка, многозначительный взгляд.
Моя жена все поняла и пошла с сыном в крестовый ход, чтобы он не присутствовал при серьезном разговоре.
Теперь я продолжил рассказ о таинственном ритуале, за которым мы застали дервиша, и достиг момента, когда Кицебер вынул из кучки своих принадлежностей нож и комок какой-то черной массы. Я сверлил Угонио вопросительным взглядом. Он был очень рассержен и барабанил по столу желтыми, похожими на когти ногтями. А затем произнес:
– Я могу снабдить ваше высокомерие несколькими известиями. С дервишцем у меня только деловые связи, и совершенно легитимные исчезновелния. Однако я изнаружил ножик и черный объектат, которые Кицебер применял в лесистой заросли и которые вы привели в своих подкладках.