Верочка
Шрифт:
Анна Спиридоновна, которую я сейчас же узнал по её цыганскому лицу, несмотря на то, что оно и пожелтело, и постарело, кричала на Мункина, акушера, поэтическая физиономия которого дёргалась от страха и злости. Крупные слёзы текли по щекам цыганки, и
– Негодяй, этот негодяй, он убил её! – вся трепеща, обратилась она ко мне, хоть едва ли узнала меня. – Что они сделали с ребёнком моим! Дочь мою! Отдайте мне дочь мою! – вопила она, подбегая к модному акушеру.
Тот, в виде щита, боязливо протягивал руки. Беппо, увидавший меня, завизжал и замахал хвостом; но как только Мункин сделал шаг, он грозно заворчал; кажется, ему нравилась эта охота на человека.
– Сударыня, клянусь вам, ну, уверяю вас моим благородным словом, что барышня будет жива! – говорил доктор заикаясь. – Я же знаю, мне же разве это в первый раз. Пссс! Господин студент… Молодой человек, прошу вас, избавляйте меня от этого злого собаки… Вы будете отвечать… Ну, ты, как тебя… собачка! Пошла вон!
– Убийцы, развратители! На виселицу мало вас! – кричала Анна Спиридоновна, изнемогая от гнева и отчаяния. – Зачем это было делать! А я, хороша я! Оставила ребёнка извергам на забаву!
Она страшными глазами взглянула на меня. Стон донёсся на балкон: то был Верочкин голос. Я инстинктивно сжал кулаки, мне хотелось броситься на Мункина. Этого было достаточно, чтобы Беппо опрокинул
И я увидел Верочку…
Она лежала в полутёмной комнате, где воздух пахнул кровью. Бледная голова её с глубоко запавшими очами слегка свесилась. Зрачки были расширены от боли и испуга, чёрные губы судорожно втянуты. Худые руки ловили одеяло, всё её тело потрясалось ужас наводящею дрожью.
Через несколько секунд, заметив мать, припавшую к её ногам, она стала мотать головой. Сиделка вышла из тёмного угла и попросила Анну Спиридоновну не беспокоить умирающую. Но Анна Спиридоновна разразилась в ответ рыданиями и, схватив себя за волосы, выбежала из спальни.
Это всё, что я помню… Да ещё мерещатся мне глаза Верочки, с навернувшимися слезами, остановившиеся в недоумении и страхе на мне.
Затем, как я очутился в этой гробообразной комнатке, и кто положил мне компресс на голову, я до сих пор не знаю и – не старался узнавать…
И вот после того, как похоронили Верочку, две недели лежу я здесь, нищий сердцем и нищий в буквальном смысле, больной и печальный, и каждый день смотрю грустным взором на это капризное осеннее небо.
Жизни ещё много впереди, но она уж мне надоела.