Вероятность смерти
Шрифт:
– И, несмотря на это?..
– Да. Наши потомки примут эти волны и будут знать все об Антаресе.
– Понимаю, - тихо сказал профессор.
Опустив на руки седую голову, он смотрел на моего андроида. Я взглянул туда же, но андроид стоял неподвижно, и только вечернее солнце, бросая косые лучи, зажгло яркие блики на его панцире.
Наконец профессор нарушил затянувшееся молчание:
– Они, кажется, мыслят быстрее, чем мы, люди.
– Да, быстрее, - подтвердил я.
– В механическом проводнике сигнал идет гораздо быстрее, чем в нервном волокне.
– Значит, они мыслят лучше?
– Просто они в состоянии перебрать большее количество вариантов.
– Я это и имею в
Он снова замолчал, а мне показалось, что он все время кружит вокруг темы, о которой не решается заговорить.
– Кроме того, у мнемокопии будет гораздо больше времени для размышлений, чем у нас, людей, неизбежно ограниченных продолжительностью нашей жизни, - добавил я.
– Да... Впрочем, все равно я скажу тебе, - решился, наконец, профессор. Теперь он смотрел на меня своими старческими, поблекшими глазами.
– Семь лет я бьюсь над решением проблемы, быть может, самой интересной из всех, какие я решал в жизни. Речь идет о магнитно-химическом уравнении клетки...
– Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня.
– Тебе это ни о чем не говорит - продолжал он, улыбнувшись.
– Мне всегда кажется, что магнитно- химическое уравнение клетки должно заинтересовать всех, а в действительности, кроме нескольких сотен специалистов, никто ничего об этом не знает, и никого это не волнует... Во всяком случае, для меня это очень важный вопрос. Но именно теперь, на седьмом году, я понял, что взялся за это уравнение слишком поздно...
– Не понимаю. Почему слишком поздно?
– прервал я.
– Ты не понимаешь и не можешь понять. Ты еще молод. Так вот, в определенном возрасте все проблемы становятся слишком сложными. Это, разумеется, субъективное ощущение, потому что проблемы остаются теми же, но наша способность рассуждать... Неприятное дело...
– он запнулся.
– Понимаю, к чему ты клонишь. Это будет невозможно, сказал я решительно.
– Но почему? Скажи мне, почему? Ведь мнемокопия, которая мыслит гораздо быстрее, чем человек, способна решить проблему.
– Но результаты она сможет сообщить только с Антареса.
– Я мог бы ее спросить еще перед отлетом.
– Это невозможно.
– Почему?
– Я тебе не скажу, но поверь мне, что это невозможно.
– Не понимаю. Ведь можно разблокировать мнемокопию и спросить...
– Теоретически можно, но я этого не сделаю. Последствия могли бы быть слишком серьезными.
– Последствия? Не понимаю.
Он действительно не понимал и не поверил бы, даже если бы я стал ему объяснять.
– Тебе придется поверить моему слову, слову кибернетика, - добавил я.
Но он не поверил...
Космолет кружил почти по круговой орбите. Мы приближались к зоне околоземного пространства. Из этой зоны вылетают к звездам корабли. Если бы не монотонно тикающий радарный индикатор, измерявший уменьшающееся расстояние, могло бы показаться, что мы висим на одном месте, над огромным зеленоватым шаром Земли. Кроме нас, в ракете рядами стояли автоматы, длинный ряд одинаковых черных глыб. Профессор молчал. Он молчал во время полета и молчал, когда мы во главе колонны автоматов проходили по мрачным фосфоресцирующим голубым светом коридорам космолета. Зал транспозиции находился в самом центре корабля. Когда мы вошли, загорелся рефлектор, осветив белую поверхность стола, от которого к стенам зала шли толстые пучки проводов. Профессор вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Он подошел к столу. Автоматы тем временем заняли места у пультов. Потом огни погасли, вспыхнули разноцветные контрольные лампочки. Горел только рефлектор, освещая лежащего профессора и его седые волосы.
– Тебе не будет больно, - сказал я. Не знаю, понял он и вообще слушал ли меня. Он закрыл глаза
По черным толстым кабелям плыли импульсы тока: мысли, воспоминания, впечатления. Какая-то лужайка, пахнущая летним дождем, белый налет, оседающий на дно пробирки, грохот двигателей стартующей ракеты, потом запах остекленевшего от жара бетона и сознание, что кто-то улетел... Импульсы... миллионы импульсов... ничего больше, только импульсы. Проходили секунды. Тысячи энграммов переходили в мнемокопию. Безликая сеть получала детство, училась читать, переживала первую любовь, писала научные труды, старела, становилась профессором.
Я вышел из зала и пошел по коридору. Я даже не заметил, как дошел до реактора и остановился перед его огромной бронированной дверью. И только тут услышал басовитое гудение. Это начали работу системы, питающие мнемокопию.
– Уже все? профессор казался удивленным.
– Да. Он уже существует. Смотри, сейчас он спит.
– Эти извивающиеся кривые на экранах?..
– Да, они вычерчивают ритм работы мозга спящего человека...
Мы стояли посреди зала. Автоматы убирали с акринового пола последние провода. Собственно, все было кончено, инструкции выданы, подробности уточнены. Через минуту профессор сядет в ракету и улетит на Землю. Тогда я встану за рули, переключу режим атомного котла на полную мощность, выведу космолет из плоскости эклиптики подальше от Земли и тоже улечу на ракете. После этого придет сигнал. Дежурный автомат войдет в зал, возьмется своим металлическим захватом за красный рычаг, рванет его вниз - и ОН проснется.
.
– ОН проснется, когда будет сорвана пломба на красном рычаге?
– спросил профессор. Видимо, он думал о том же.
– Да. Тогда ОН станет единственным владыкой корабля. И будет им управлять сотни лет, пока искра Антареса не разрастется в огромный диск, заслоняющий своим красным жаром тысячи звезд.
– ...Подумай, Гоер, как коротка наша жизнь по сравнению с ЕГО существованием!
– Профессор подошел к пульсирующим кривым на экранах и положил руку на красный рычаг.
– Осторожнее, ты можешь сорвать пломбу!
– предупредил я.
Профессор не снял руки. Он смотрел в глубь экранов, словно хотел прочесть ЕГО мысли. Потом повернулся ко мне.
– Не обижайся, Гоер, но ты знаешь, почему я принял участие в Эксперименте.
Да, в этот момент я понял, что он хотел сделать... Но он не понимал, что, приняв на себя управление, мнемокопия станет абсолютным хозяином корабля, будет знать, что делается даже в самом крохотном помещении, и сотни автоматов, лишенных контуров самосохранения, будут ждать, готовые беспрекословно выполнить любой ее приказ.
– Профессор, твоя ракета уже ждет. Тебе пора...
– Я сказал это совершенно спокойно.
– Ты действительно не понимаешь?
– профессор засмеялся.
– Что не понимаю?
– Я хотел подойти к нему.
– Не двигайся, - сказал он твердо.
– Отпусти рычаг! Отпусти... Постой, я тебе объясню...
– Нет. Я не верю тебе. Может, ты как раз вызываешь какой-нибудь автомат...
– Но...
– Я сорву пломбу. Только ради этого я согласился...
Я кинулся к нему, и мы упали на пол. Я схватил его за горло, но было уже поздно. Прежде чем я дотянулся до него, лопнула поддерживающая красный рычаг серебряная нить с пломбой. Падая на пол, я слышал, как нарастает со всех сторон слабый, неуловимый шум. Это нарастало напряжение в контурах, и ОН просыпался...