Версты

Пастернак Борис Леонидович

Некуда: язык изучен. Целый ряд значений и созвучии Новых.

— Досвиданья! До знакомства! Свидимся — не знаю, но — споемся. С мне-самой неведомой землею — С целым морем, Райнер, с целой мною!

Не разъехаться — черкни заране. С новым звуконачертаньем, Райнер!

В небе лестница, по ней с Дарами... С новым рукоположеньем, Райнер!

•— Чтоб не залили держу ладонью. — Поверх Роны и поверх Кагодп'а, Поверх явной и сплошной разлуки Райнеру — Мариа — Рильке — в руки.

Марина Цветаева е 1 1 е V и е, 7-го февраля 1927г.

СЕМИЛЕТЬЕ

1914-1921

Когда насыщенный грозою И сладкий воздух еще спал, И каждый полон сам собою Тяжелых туч не замечал. Когда привычкою постыдной Влачился жизни пестрый хлам. Тогда впнмал в глуши обидной Я первым огненным словам.

На белой койке лазаретной, Невольник европейских битв, Я услыхал едва заметный Напев неслыханных молитв. Но всех судеб и всех наитий Еще не мог я различать, И лишь молил я —- прекратите Любой ценою — убивать. I

А те, кто свой порыв румяный Несли покорно на убой, Кичася каждый новой раной, Мне говорили —? Бог с тобой! Смешны твои больные бредни, Чужой пришлец чужой страны, Мы правы, рыцари последней И очистительной войны.

1ЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Да точно. И бесспорно правы В своем безумстве были вы. Да облака грядущей славы Коснулись вашей головы. Но если бы тогда вы знали Конец готовится какой, Вы лучше б сердце растерзали На части собственной рукой.

Для старой прелести уюта, Что нежит бранные сердца, И я оттягивал минуты Неотвратимого конца. Лишь на исходе семилетья Сплошных ударов и могил Душою в новые столетья Освобожденной я вступил.

Что скрыто в будущем —? не знаю,

Но не страшит ничто меня,

И без сомнений принимаю

И свет, и жар и боль огня.

И без унынья, без печали —

Один всего — последний раз

В зелено-золотые дали

Я погружаю слух и глаз. —

Невозвратимые затеи!

Теперь мне вспомнить вас не жаль.

Зарницы в липовой аллее,

Полурасстроенный рояль,

И воздух — грузный от сирени,

Или столичных зал паркет,

И над рекой в окошках тени,

И в рыхлом снеге скрип карет.

Или изгнанье доживая От русских далеко равнин, Под непрерывный шум трамвая И трехсаженный взлет витрин,

Где в свете газа замогильном Плывет людской поток, спеша, Пусть в грохоте автомобильном Еще промчится раз душа.

Но упоительней нет муки Еще не знать, а только ждать: Они идут —? иные звуки, Другой закон и благодать. Еще глаза полузакрыты, Но верой верую одно — Вступаем в новые орбиты, Проходим новое звено.

Оставив на мгновенье землю, Уйди наверх — в большую тишь, II песню ту, которой внемлю Открытою душой услышь, Как пробивая снег сознанья Весенней негой горячи, Гремят, музыка мирозданья, — Голубокрылые ручьн.

А вы, друзья — вы, с кем я вырос,

Когда не поняли меня,

Когда к вам вековая сырость

Не подпускает чар огня,

Когда и этими словами

Вас потревожить я не мог,

Тогда поймите —

я не с вами,

А с теми, кто пришел и сжег!

Париж. Август 1921.

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

ПОЛЕТ

Как это случилось на белом свете Сказать вам несколько слов? В сером, сыром английском рассвете Лететь самолет готов.

Зеваки стоят с ночи толпами, Толпа развлеченья ждет. Механики бегают, льют пудами в большой живот.

Готово. Тронулись. Птицей жирной Едва повыше крыш, Ревя моторами, в мир немирный Ты вылетел и летишь.

Ну вот и все. Сбились с дороги И в море тебя — капут. Шведские куртки, сапоги, ноги Акулы на части рвут.

Вздымаясь мчат вперед просторы. Брызги бьют и кипят. Не стоит жалеть людей, которые От нечего делать летят.

Париж. Сентябрь 1927.

М. СТРУВЕ

С ТАРИК

Не тот старик —? краса и лоск, Что скалит золотые зубы, Чья плешина — блестяший воск II выбриты прекрасно губы,

Что в аккуратном котелке

И прочным зонтиком покрытый —

Идет поесть невдалеке,

И в теплый дом вернется сытый.

Нет — мой старик совсем другой, Где он живет —.?• никто не знает, Едва обутою ногой Он нехотя передвигает.

Дыра покрытая дырой Висят лохмотья, словно шкура. И наклоняется порой Поднять раздавленный окурок.

И дальше в путь. Но видел ты, Как тягостно он стан сгибает, И как оплывшие черты Лиловой кровью набегают?

Так ты не удивись, дружок, Когда наступит слишком скоро Предельный день, последний срок И гибель, и восторг позора!

Париж, октябрь 1927.

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

В ПАРИЖСКОМ ПРЕДМЕСТЬЕ

В предместье темном, где чахнет Сухой и живой народ, Где жареным кофе пахнет II плесенью отдает.

Люблю я гулять. Вот блестки Зеленые кабачки. Три нищих на перекрестке Подтягивают смычки.

Неважно они играют, Но мы постоим, мой друг. Зеваки их обступают — Внимательный, тесный круг.

Трамвай прозвенел и канул В далекий черный провал. Полиции нет, — и грянул Иг, -тер -н а -цио -н ал.

Как сердце в груди вскипает, Как сладостно плачу я! Далекая, Русь святая, Ведь песня эта — твоя!

С мтгутою каждой ближе Оставленная земля. Сквозь теплую мразь Парижа — Морозный вечер Кремля,

Где в этот час, на закате, Среди штыков и церквей, Взывает она о брате, О радости всех людей!

М. Струве

\Ж. Октябрь, 1927.

Б И КУ

Серые камни! это, как тень, когда солнце светит— солнечные тени: иду или стал: чувствую, как тихо собираются мысли. У нас на дворе лежал камень: камушком все его называли. Откуда он появился, не помнят. Моя память начинается с этого камня., Сначала я взбираюсь на него — мне он кажется огромным. А как стал подростать, или камень стал ниже? просто сядешь — как на табуретку. И игры околю камня и так чего-нибудь делаешь. А идешь, бывало, растерзанный, а встретишь камушек — и как-то покойно станет.