Вертеп
Шрифт:
— Отец! С вещами на выход! — обернулся к нему нагловатый. — Здесь мигом подберут.
И в самом деле, в гору, травя синим ядом окружающую среду, поднимался автобус.
Глава 4
Адвоката Анну Григорьевну, выручившую из беды Алферова, звали по паспорту Аракс Ервандовна, и Мазин помнил ее еще как однокурсницу Аньку Симонову, маленькую, резкую и сердобольную. Однажды в факультетской стенгазете раскритиковали злостного неплательщика членских взносов, изобразив наглого детину, изо рта
— Как же ты мог так заявить?
Детина, флегматичный троечник, лениво пожал плечами.
— Сказал как есть. Не было у меня денег.
Активистки возмутились.
— Позор! Как не стыдно! Какая несознательность…
И только Анька Симонова вдруг вскочила и почти с плачем произнесла:
— Девчонки! Ну почему вы ему не верите? У меня тоже часто не бывает денег. Чем же он виноват?
Кто-то из ребят с задних рядов под общий смех объявил:
— Внимание! Торжественная минута. Новый адвокат родился.
И, пристукивая ладонями по столу, изобразил куплет:
Пришел ко мне Шапиро, защитничек-старик, Сказал: «Не миновать тебе расстрела…»Шутка — шуткой, но заступницей по натуре и адвокатом по профессии Аньке стать, видно, на роду было написано. Такой она и прожила жизнь, умудрившись избежать профессиональных соблазнов, не нажив палат каменных, кроме малогабаритки в бетонной многоэтажке, но сохранив житейский оптимизм и уважение друзей, к числу которых относила и Мазина.
Когда, вернувшись от Пушкаря, он позвонил Анне Григорьевне, та звонку не удивилась, ни о чем по телефону расспрашивать не стала и сразу пригласила на чашку чая.
— Приходи, Игорь, чай очень хороший, не пожалеешь.
И не обманула, чай по нынешним временам, да и не только, оказался отменным и на вкус, и на цвет, и на аромат. Напиток бодрил, переливался рубиновыми оттенками в тонких фарфоровых чашках. Сидеть в уютной комнатке у Анны Григорьевны было приятно, и говорить с ней легко было, чему и знакомство давнее помогало, и то, что нужды хитрить и умалчивать не было.
Правда, как и со всеми, начинать пришлось с новой деятельности Мазина, чего Анна Григорьевна, подобно многим, от него не ожидала.
— Не обижайся, Игорь-джан, не ждала. Прости, даже хохотала, когда мне сказали. Вспомнила, как ты в судах показания давал, весь такой официальный, костюм почти как у секретаря горкома, галстук туго завязанный… Короче, высший советский класс. А теперь что, дорогой? Чем ты занимаешься? Неужели и разводами? За неверными супругами следишь, а? В замочную скважину подглядываешь? Жучки в спальнях устанавливаешь,
Мазин невольно и сам засмеялся.
— Ну, стоны пока в пору собственные записывать, сама видишь, жизнь-то из нашего университетского курса выбилась, а жить приходится.
— Выбилась, Игорь, выбилась. Многим это не по душе, а я не жалею. Пусть и частные сыщики будут. Может быть, и нам, защитникам, легче работать станет. С монолитом-то государственным тягаться трудно. Ты суду от имени жулика, а прокурор от державы, да еще самой справедливой.
— А зачем преступников защищаешь? — спросил Мазин, прекрасно зная противные аргументы и слегка заводя увлекающуюся Анну Григорьевну.
— Да ведь преступник, как только его схватишь, сам в беде оказывается.
— Это расплата.
— Нужно, чтобы платил справедливо, по счету, а не сверх меры.
— Многие считают, что, наоборот, мягко судим.
— Что ты, дорогой! Где же мягко? Упрячут человека на пятнадцать лет или под вышку подведут и гордятся! Вот, мол, я какой — на мелочи не размениваюсь.
— Ты бы всех отпустила, Аня.
— Эх, не выставляй меня дурой. Но я, как Екатерина, считаю, пусть десять виноватых избежат кары, лишь бы один безвинный не пострадал.
— Выходит, если даже Алферов виноват, ты о хлопотах своих не жалеешь?
Анна Григорьевна сразу подтянулась.
— О чем говоришь?
— К делу перешел, Анечка. Алферова-то помнишь, надеюсь. Говорят, повозилась ты с ним.
— Вот ты о ком! Как же я его забуду? Он мне два раза в год звонит: «Анна Григорьевна, трубы не текут? Кран не капает? Починим с гарантией!»
Мазин уточнил:
— Он что, в ЖЭКе работает?
— Ой, нет, Игорь, дорогой, он сам по себе. Слесарь-водопроводчик, а если по правде, настоящий алкоголик. И мне стыдно его слышать. За что ему меня благодарить, если жизнь все равно пропала?
— Но не сидит, однако.
— Он просидел достаточно, чтобы сломаться. Зачем больше?
Мазин осторожно поставил на блюдечко хрупкую чашку.
— Печальная история.
— Ах, Игорь-джан, печальная. Да тебе-то он зачем?
Анна Григорьевна заметно разволновалась.
— Я уже спросил, нет у тебя сомнений в его невиновности?
— Ты меня обижаешь, Игорь. Одно дело адвокатский долг на процессе выполнить, совсем другое — три года человека из тюрьмы вытаскивать. Без убежденности на такое не пойдешь.
— Верно, Аня, верно. Я и не сомневался. Считай вопрос протокольным. А зачем я пришел, сейчас расскажу. Послушай…
И Мазин сжато, без версий и предположений, рассказал, чем занимается и что пока узнал об исчезновении Эрлены.
Анна Григорьевна помешивала чай. Она всегда чем-то занималась, когда слушала. Шла эта манера от беспокойного темперамента, но службу служила полезную. Мало знающий ее собеседник не догадывался, как цепко ловит адвокат каждое слово, поддавался на соблазн воспользоваться «невниманием», схитрить и обычно проигрывал.