Весь мир театр
Шрифт:
Голос Джозефа сорвался, он с трудом справился с дрожащими губами. В зале раздались одиночные хлопки, публике нравилась игра актера.
Сам Джозеф беспомощно оглянулся, ища Генри. Их взгляды встретились, и Рэй с удивлением увидел в его глазах страх и мольбу. Это уже была не игра. Генри жестом показал, что понял, и изобразил на пальцах песочные часы, призывая продержаться еще немного, до конца сцены.
Джозеф собрался с силами и продолжил. Голос его зазвучал бодрее, казалось, что неожиданная дурнота прошла.
– ЧтоОн поднял склянку, в которой было, как обычно, разбавленное вино. С громким хлопком извлек притертую стеклянную пробку и сделал три глотка.
Флакон выпал из его рук. Джозеф вытаращил глаза и схватился обеими руками за горло. Несколько секунд стояла гробовая тишина.
Джульетта покачалась с носка на пятку, затем сделала два шага по направлению к зрителям; ноги ее подломились, и она рухнула на спину, изрядно приложившись затылком о доски.
Несмотря на раздавшийся стук, который не смягчил даже парик, никто не засмеялся, публика была поражена невероятно достоверной игрой актера. Некоторые зрительницы украдкой промокнули глаза.
Зал разразился овациями. Даже на галереях снисходительно зааплодировали.
На сцену выскочили Генри и Роберт Парк, билетер, но во время спектакля – рабочий сцены. Они схватили тело Джульетты, положили его на стоящее бутафорское ложе, и, не мешкая, скрылись вместе с ним за кулисами.(1)
За кулисами вокруг Джозефа столпилась почти вся труппа, кроме тех, кто был занят расстановкой декораций для следующей сцены – интерьеров дома Капулетти.
К телу, энергично работая локтями, продрался Гай Роджерс. Бывалый рубака имел порядочный опыт латания различных ран и был в труппе кем-то вроде доктора.
– А ну, заткнулись все! – рыкнул он и склонился над Джозефом, пытаясь услышать и почуять его дыхание. Мешал гомон зала, но и так было видно, что грудь бедняги недвижима.
Тогда Роджерс оттянул веко и уставился на зрачки – они были расширены, радужка глаза почти исчезла.
– Однако, – хмыкнул самозваный доктор. – Клянусь здоровьем, что губы у него уже почернели. Под гримом не видать.
– Что с ним? – Уильям врезался в толпу, словно ядро, бесцеремонно расталкивая зевак. – А ну-ка, быстро разбежались и занялись делом! – рявкнул он, грозно вытаращив глаза.
– Клянусь печенкой, это яд. Такое я уже видал при осаде Зютфена(2), проклятые паписты нам продали отравленное вино, и мы потеряли пятнадцать кирасиров.
– Что будем делать? Остановить спектакль?
– Я тебе остановлю! – Уильям с силой сжал подбородок, взгляд его обежал круг. – Так! Джозефа оставить так, как есть. Пока накройте тело одеялом и несите на сцену, там снимете… Пускай он умер, но следующий акт он отыграет до конца(3), ему за этот выход я заплатил вперед… Генри, мой мальчик! – Шекспир подманил Рэя скрюченным пальцем. – Хватай вот этот саван и переодевайся… Слова ты помнишь?
– Да, мастер, помню!
– Ты мой герой! Давай же, в последнем акте твой выход. – Шекспир потрепал Генри по щеке. – Блистай, малыш! Это твой шанс, не подведи!
Как раз наступило время выхода Джульетты, и труп Джозефа был отправлен на сцену, где блестяще отыграл спящую мертвым сном героиню.
Шекспир сунул в руки Генри Рэю скомканный саван, в котором Джульетта появляется в последнем акте, и хлопком ладони по пятой точке придал направление к гримерной.
– Шэр Уильям! – когда-то Паркер потерял в кабацкой драке передние зубы, и с тех пор сильно шепелявил. – Ваш шпрашивает какой-то офишер!
– О боги! – Шекспир наигранно воздел очи долу и схватился за голову. – Кому я нужен в столь тяжелый час? Где он?
Генри Рэй закончил играть последнюю сцену и сорвал овации, которые, как он подозревал, все же принадлежали не ему, а Джозефу, однако и он лицом в грязь не ударил – его подделка под голос и манеры трагично выбывшего актера никем не были распознаны, и он, откланявшись, исчез за кулисами, фальшиво улыбаясь. Улыбка тут же сползла, стоило ему скрыться от глаз двинувшейся на выход публики. Что ни говори, Джозеф не был его приятелем, но его внезапная смерть не сильно обрадовала Генри, несмотря на то, что мечта его наконец сбылась.
К тому же Генри уверил себя, что на него теперь будут кидать косые взгляды, ведь от смерти Саттона он получил явную выгоду. Он стал заранее готовить контраргументы, продумывая, что будет говорить в случае подобного навета. Но если бы он знал, что Саттон был отравлен, его страхи стали бы гораздо сильнее.
За сценой Генри сам уже оказался зрителем другого спектакля:
– Разойдись! – послышался властный окрик. Лязгая металлом, к телу Джозефа, все еще пребывающему на ложе, приблизилась пара солдат городской стражи и вычурно одетый офицер, отдающий команды.
Он оглядел труп и окружавших его актеров, натянул на лицо официально-брезгливую гримасу и задал вопрос, обращаясь к сразу ко всем, но преимущественно – к Шекспиру:
– Так эта падаль и есть Джозеф Саттон?
– Да, сэр, – ответил мастер, разведя руки и всем видом показывая свое огорчение. – Саттон был, конечно, не подарок, но вряд ли заслужил такие эпитеты…
– Не раздражай меня, фигляр… – оборвал слова Шекспира офицер.
Он наклонился к трупу и выругался:
– Вот черт!