Вещий сон
Шрифт:
— Отходы и правда закапывали, никаких слухов никто не пускал, — вступился за земляков шофер. — Я тебе сам могу показать, где они закопаны. У нас один из армии дозиметр привез, так он там не действует, зашкаливает его.
— Ну, хорошо! — легко согласился Рогожин, подмигнув Невейзеру, который, хоть и не мог видеть этого подмигивания, ощутил его затылком. — Как бы то ни было, мы имеем сейчас в Золотой Долине суверенную территорию, куда никто носу не кажет. Ее даже на картах нет. Скоро забудут о ее существовании, и начнется новая фаза исторического развития. Изменится язык. Появятся своя письменность и культура. Потом они изобретут
Тут он замолк.
Замолк, потому что машина, преодолев затяжной подъем (а ехали уже не менее двух часов), оказалась на взгорье — и зрелище открылось чудесное.
Но Невейзер не любовался этим зрелищем, потому что занят был ботинком, в подошве которого вдруг стал чувствоваться гвоздик. Он снял ботинок, залез внутрь пальцами: да, гвоздик, и преострый. С какой стати он вылез? — ведь Невейзер не ходил, сидел в машине. Припомнились виденные во сне, а до этого наяву туфли с лаковыми носками. Уж в них-то не вылез бы гвоздик, а тут, пожалуйста, торчит — и непонятно, что с ним делать. Невейзер потрогал его, как трогают больной зуб, и как больной зуб начинает сильнее болеть от прикосновений, а ты с непонятной мазохистической настойчивостью все трогаешь и трогаешь его, так и гвоздь, казалось, высунулся еще больше, а когда Невейзер, обнадеженный этим, попробовал уцепить его ногтями и расшатать, выяснилось, что гвоздь сидит крепко, тупо, не шелохнется.
4
Тем временем спустились в село, шофер высадил их у большого дома-коттеджа и тут же уехал, не удосужившись объяснить, куда именно он их доставил.
Они потоптались у крыльца.
— Чего стоим? Войти надо, — сказал Рогожин.
Но тут дверь распахнулась и на крыльцо бодро, пружинисто и аккуратно (прикрыв за собою дверь без стука) вышел — казак. Вот он, джигит из сна, впопыхах подумал Невейзер, но тут же мысленно махнул Рукой: брось, не дури, никакой не джигит — казак, казак с эмалированным ведром в руке, в зеленой гимнастерке с погонами, в фуражке с синим околышем и кокардой, в синих шароварах с лампасами, в сапогах, подпоясанный ремнем, статный молодой мужик.
Казак бодро посмотрел на гостей.
— Здравствуйте, Илья Трофимович, — сказал Рогожин.
— Здравствуй, Леонид, — мягко произнес казак. — Привез киносъемщика? — И протянул руку Невейзеру: — Илья Гнатенков.
— Виталий, — представился Невейзер. — Но я не киносъемщик. Телеоператор.
— Оператор — это я! — сказал Гнатенков и пошел вперед, помахивая ведром. Идти за собой он не пригласил, но это подразумевалось само собой. — Оператор машинного доения, вот какая была моя профессия. Теперь, конечно, переключился наличное хозяйство, но был в условиях совхоза именно оператор машинного доения, дояр.
Невейзера это не волновало, его интересовало другое.
— Не знал, что в нашей области были казаки, — сказал он.
— А и не было! — подтвердил Илья Трофимович. — Но мои личные предки были казаки, правда, в других местах, потому что я родом из других мест, я местный по жизни, а не по рождению. Но и в тех других местах, где есть казаки, тоже ведь было время, когда не было казаков. А потом пришли и стали — казаки. Вот и наше население моей инициативы хочет записаться в казаки. А?
Илья Трофимович остановился, глядя на Невейзера, ожидая от него какого-то ответа, но Невейзе не мог сообразить, какого именно.
Выручил Рогожин.
— Вот поселюсь у вас и стану тоже казаком! сказал он.
— Поселишься,
Несть числа странным людям, и нету от них свободного места на земле, с тоскою подумал Невейзер, уныло озирая зеленые сочные окрестности, вид которых ничего не говорил его душе.
Пришли на пастбище, где были коровы, где Илья Трофимович поаукался весело с женщинами, доящими коров, и сам сел под свою корову, чтобы ее доить. Он вынул баночку, смазал соски какой-то мазью, подставил ведро и, поглаживая соски, сказал:
— Дойка вообще мужское занятие. Корова — женщина или нет? Если женщина женщину за титьки тянет, как это называется?
— Лесбийская любовь! — подмигнул Рогожин Невейзеру.
— Именно! — не счел это насмешкой Гнатенков. — Именно форменное лесбиянство и больше ничего. Однополые отношения. Это так. Но с другой стороны, дай мне посмотреть, как женщина тянет корову за соски, и я тебе точно скажу, чего от этой женщины ждать в эротическом отношении. Если рвет, торопится — значит, в минуту вытянет из тебя все соки и никакого тебе не даст наслаждения. Если доит равномерно, но, как бы сказать, то с ускорением, то, наоборот, меняя, понимаете ли, ритм, чтобы и у коровы был свой интерес, свое удовольствие, от этой женщины жди понимания, и нежности, и искусства. Если же она тягает механически и бессмысленно, ничего от такой женщины не жди, кроме холода и непонимания тебя и твоих запросов!
Так рассуждал этот казак, в точности похожий на иллюстрацию из романа «Тихий Дон» в издании «Библиотека журнала „Огонек“», который, роман, Невейзер читал для школьного учебного чтения.
Струи молока сперва звонко брызгали в ведро, потом звуки смягчились и вот стали шипящими, показалась пена на поверхности. «Пшш... пшш... пшш...» — упруго входили струи в плоть молока.
— Сейчас блаженство испытаете, — пообещал Гнатенков, достав из шаровар огромную кружку, недаром у него карман так топырился.
Гнатенков подал молоко сперва Рогожину — как ранее знакомому.
Рогожин выпил, вытер белые усы на бритой губе, сказал:
— Благодать!
Невейзер же, взяв кружку, ощутил тошноту. Чувствовалось в самом запахе парного молока что-то животное, не отделенное еще от коровы, в нем была еще память коровьего вымени, чрева. Но надо выпить, а то обидится. Знаю я их. Так подумал Невейзер и хотел выпить одним махом, чтобы не понять вкуса, но не успел.
— Не хочете? — участливо спросил Гнатенков. — Оно, конечно, к нему надо иметь привычку удовольствия. Не хочете, не надо, я сам.
И выпил.
А Рогожин вдруг побежал в сторону, к кусточкам, раздались звуки, подтверждающие слова Гнатенкова о том, что к парному молоку надо иметь привычку удовольствия.
— Досада какая, — с улыбкой сказал Гнатенков.
И, накрыв ведро чистой белой марлей, пошел по тропке в село.
— Погуляйте часок! — крикнул он, обернувшись. — А потом прошу в баньку!
Невейзер, измучившись от гвоздя, снял ботинки. Ногам стало прохладно, хорошо.
— Naturae convenienter vive! [5] — возгласил подошедший Рогожин, посвежевший после проблевки и нисколько не смущенный.
5
Живи согласно с природой! (лат.)