Весна
Шрифт:
Кяэрика мучают мозоли, и он обещает тому, кто посоветует от них хорошее лекарство, „все что угодно“.
Вообще подобные жалобы изливаются больше по вечерам – днем у всех столько спешных дел и всякой возни, что некогда думать о телесных недугах.
Одно только поражает Арно: Имелик спокоен как всегда, он даже и не заикается о том, что гулял сегодня с Тээле на кладбище. Он очень увлечен своим „сонным маршем“ и вряд ли даже думает о Тээле. „Ну и налопался я сегодня конфет!“ – вот все, что он сказал. Но где и с кем – об этом ни слова.
Наконец появляются в спальной и те мальчики, что сидели
– С моим дедушкой раз такая штука приключилась, – говорит Тоомингас, садясь в постели. – Старик иной раз, как разойдется, начинает рассказывать, а вообще-то он не из говорливых.
– А что за штука такая? – спрашивает кто-то.
– Подождите, я расскажу, – начинает Тоомингас. – Дедушка мой тогда еще был совсем молодой. Как-то в волости у них помер нищий, звали его Тынисом, а очередь лошадь давать как раз дошла до дедушки. А жил он тогда где-то в Пылтсамааском уезде… Это он уж потом перебрался сюда, в Паунвере.
– Да не все ли равно, где он жил, ты дальше рассказывай! – нетерпеливо кричат из угла.
– Ну, так вот, – продолжает Тоомингас. – Тынис этот, значит, помер, а был он толстый такой старик, с огромным пузом, – ну да, помер, делать нечего, приходится дедушке везти его хоронить. Ах да, это не так было – они вдвоем поехали, на двух лошадях. Да, правда, правда, для похорон всегда брали двух мужиков: того, чья очередь подошла, и того, кто следующий был на очереди, ведь одному человеку покойника в могилу не опустить.
– Да еще такого громадину, как Тынис, – замечает кто-то из слушателей.
– Ну, значит, вдвоем, – продолжает Тоомингас. – Запрягли двух лошадей в одну телегу и – делать нечего – поехали к богадельне. Ах да, еще забыл сказать: кладбище от богадельни было, ну, так… верстах в семи или в восьми. Едут, значит, они, дедушка и сын соседа – тот тоже был молодой парень, как и дедушка, – ну да, едут они к богадельне и взваливают Тыниса на телегу. А погода была жаркая и от покойника вонью несло.
– Это, значит, летом было? – спрашивает Кезамаа.
– Ну да, летом, зимой ведь жары не бывает. Ну, так вот, сами они тоже кое-как влезают на телегу, зажимают носы и едут. Едут. А по дороге, верстах в трех от богадельни – трактир. Соседский сын и говорит дедушке: „Зайдем, опрокинем по четвертушке, может, тогда и вонь эту не так замечать будем“. Дедушка соглашается: „Идем“, – говорит. Словом, опрокинули они по четвертушке да еще полштофа на дорогу взяли. Семь копеек стоил в то время штоф водки.
– Чего ж было не пить, – вставляет Тыниссон.
– Ну да, дедушка и говорит, – продолжает Тоомингас, – что если в кармане хоть пятак водился, так это уже были большущие деньги, на них можно было в стельку напиться. Ну хорошо, значит, – взяли они полштофа с собой на дорогу. Но мужики, раз уж хлебнули малость, их еще больше охота разобрала: не успели они отъехать от трактира, как в полштофе ни капли не осталось. Проехали еще немного и давай петь. „Моя отчизна дорогая…“ и „Свобода – драгоценный дар“ и…
– Вот черт, как они покойника хоронили! – восклицает Имелик.
– Ну да, – подтверждает рассказчик, – дедушка и говорит: разума у него
– Ха-ха, а сам, конечно, тоже заснул, – вмешивается Имелик, пытаясь предугадать ход событий.
Погоди, погоди, дай мне договорить, – отвечает Тоомингас. – Садится он у канавы, дедушка-то мой, и курит. Но вскоре начинает носом клевать: клюк, клюк. Дремлется ему. Знает, что спать никак нельзя, а все-таки растягивается на земле и кладет одну ногу на другую, чтобы, когда нога соскользнет, сразу проснуться, – знаете, как это делается. Ну так вот, думает он: «Вздремну чуточку». Дремлет. Да так долго, что уж и нога с ноги упала, и солнце закатилось, а он все спит. А когда просыпается, видит – ночь.
– Ох ты черт! – вскрикивает кое-кто из слушателей. – Ну, а что потом было?
– Что потом было? – продолжает рассказчик. – А вот слушайте, что было. Дедушка просыпается, оглядывается и начинает себе голову ломать: куда это меня, черт его дери, занесло? Смотрит – телега опрокинулась в канаву, крышка с гроба соскочила, мертвец наполовину вывалился. Одна лошадь совсем с постромок сорвалась и пасется поодаль, а вторая из оглобель выскочила и вот-вот в хомуте задохнется. Ну, вскочил тут дедушка, высвободил лошадь и начинает все как следует рассматривать. Антс каким-то чудом оказался на телеге и спит себе рядом с гробом – только храп стоит. А у покойника лицо все раздулось – смотреть страшно. Дедушка давай Антса будить, толкает его под ребра так, что только держись. А тот не просыпается. Скорее Тыниса разбудишь, чем Антса. Тут дедушку страх разобрал. Ночь, думает, лес, жилья вблизи не видать… Мертвец рядом. Антс спит… Под конец его даже сомнение взяло – Антс ли это на самом деле? Бог знает, кто это такой, бог знает, что это за лошадь, что за телега. А за кустами, там… словно бы кто-то на корточки присел, за каждым кустом – такой вот…
Тоомингас прикладывает ко лбу указательные пальцы обеих рук и шевелит ими, давая понять, что дедушке почудилось, будто у притаившихся за кустами были на голове рога.
– Видит дедушка – попал он в беду, – продолжает рассказчик, помолчав с минуту. Начинает бога поминать. Собирается уже прочесть «Отче наш», как вдруг смотрит – по дороге идут двое… все в белом. «Ну, – думает дедушка, – тут мне и конец, теперь мне живым не уйти; вон еще и новые появились». Перепугался насмерть, только и смог, что ничком на землю упасть и глаза зажмурить. Хоть лицо, думает, цело останется.