Весна
Шрифт:
Один из силачей, Тоомингас, нечаянно уронил себе камень на ногу; он сидит сейчас на этом же камне и трясет ногой. Когда с него стяги-ксмот сапог и портянку, оказывается, что большой палец на ноге совсем синий. Под ногтем кровь. Ноготь этот теперь слезет, как панцирь у рака, и пройдет, наверное, несколько недель, прежде чем нладслец пальца сможет похвастаться новым ногтем. Кто-то из ребят рассказывает, что с ним однажды
– Ну да, – замечает Имелик, – ты пальцем ударился о камень, а Тоомингасу камень упал на палец, так что тут дело затянется больше, чем на семь недель.
– Почему же больше? – спрашивают ребята.
– Да потому, что палец и камень – это не одно и то же, палец хоть немножко смотрит, куда ему идти, а камню все равно.
– Знаешь, Имелик, тебе бы в балагане играть, – советует ему какой-то мальчуган.
– Энтель-тентель-тика-трей, вухтси-кару-коммерей, – бормочет «считалку» маленький Леста, собираясь со своими сверстниками играть «в ястреба».
А обуреваемый мрачными мыслями Тоотс по-прежнему сидит на колоде. Скотоводство, несмотря на свое столь звучное название, видимо, не особенно его прельщает. А впрочем, как знать, может быть, и еще что-то терзает его мятежную душу, кто знает – ведь чужая душа потемки.
Постепенно вокруг него собираются ребята. Никто раньше не видел Тоотса таким серьезным, разве только в те дни перед рождеством, когда он торжественно обещал учителю решительно изменить свое поведение.
Тоотс вздыхает. Тоотс вздыхает! Вы только послушайте, ребята, Тоотс кряхтит и пыхтит, словно продал свой хутор, а деньги пропил. Не хватает еще, чтобы он заплакал, тогда он предстал бы перед мальчиками со всеми человеческими слабостями. Ребята, скорее сюда, давайте утешать Тоотса!
– Пойдемте хоть сейчас, – советует Кезамаа, – достанем сокровища старого Йымма, может, хоть это тебя развеселит.
– Да ну! – отвечает Тоотс и машет рукой. – Это только ночью можно сделать.
– Но ведь ночью там шишиги.
– Ах да, – вспоминает вдруг Имелик, – я вчера был на кладбище и видел, как там один чертенок бегал, с большой синей шишкой на лбу. Это, наверно, тот самый, которого, ты, Тоотс, глобусом по башке огрел.
Ребята хохочут.
– А чего он бегал? – спрашивают они у Имелика.
– Подорожник разыскивал, – отвечает Имелик, – говорят, подорожником опухоль лечат. Но он довольно толковый парень, этот шишига, мы с ним долго болтали; ты его напрасно ударил, Тоотс. Он совсем недавно перебрался сюда из Вирила и даже не подозревал, что ты клад разыскиваешь, он просто подошел понюхать, что у тебя в котомке.
– Что за чепуха, Имелик! – восклицают мальчишки.
– Ну нет, почему же чепуха, серьезным тоном возражает Имелик, – это сущая правда. Он еще сказал мне, что днем ходит в Киусна на поденщину, кажется, крышу кроет или что-то вроде этого – семью, мол, кормить надо… и ничего ему не остается, как идти на работу. И вот что смешно: его жену тоже будто бы Розалиндой зовут.
– Ох ты, бес! –
Но Имелика это ничуть не смущает.
– А теперь он на Тоотса страшно зол, – продолжает рассказчик. – Если, говорит, тот когда-нибудь опять придет разыскивать наследство старого Йымма, я его так трахну по голове костью мертвеца, что у него искры из глаз посыплются. Если б, говорит, мне разузнать, какие нужно при этом слова вымолвить, так я бы сам унес горшок с монетами, а на место его сунул кучу осиновых листьев. Вот тогда пусть Тоотс и приходит и берет их себе. Я чуть было не сказал «кивирюнта-пунта-янта», да потом подумал – чего мне в чужие дела вмешиваться! Пусть каждый сам за себя отвечает.
– Ха-ха-ха! – смеются слушатели. – Слышишь, Тоотс, шишига этот злой, как живодер, собирается тебя по голове костью огреть. Смотри, берегись, когда следующий раз пойдешь; захвати свой громобой и застрели его, беса этакого, чего он еще там на кладбище скулит! Да к тому же он и не из наших мест.
Но Тоотс окидывает насмешников презрительным взглядом и отвечает:
– Все вы болваны, сколько вас тут ни есть. Имелик плетет ерунду, а вы за ним повторяете, как па… папугаи.
– А может, мамугаи? – выкрикивает кто-то, но Тоотс и внимания не обращает на эту старую, приевшуюся шутку; усевшись поудобнее, он говорит:
– Все вы дураки, только и умеете, что зубы скалить. Читали бы побольше книг да разбирались, что в них написано, тогда бы знали, что я вовсе не так уж много вру, как вам кажется.
– А все-таки чуточку привираешь, замечает Тыниссон: он стоит в толпе слушателей, заложив руки за спину.
– Ты лучше вытри себе жир на подбородке! – кричит в ответ ему Тоотс и, кусая ногти, продолжает: – Все же знают, что на том месте, где сейчас стоит часовня, в шведские времена была мыза фон Йымма.
Это и в книжке о жизни генерала Зээкрена написано.
– Подожди… – перебивает кто-то.
Но Тоотс, услышав это восклицание, поспешно добавляет:
– В двух местах записано – в книжке про генерала Зээкрена и еще в церковной книге.
– Жаль, что ты немножко раньше не родился – мог бы к Йымму управляющим пойти, – язвительно вставляет Тыниссон. Он не забыл замечания насчет его жирного подбородка.
– И верно, жаль, что я не родился чуть раньше, – отвечает Тоотс, – не пришлось бы мне глядеть сейчас на твою глупую рожу и жирный подбородок. А в книжке про Зээкрена действительно записано, что замок этот построил Хризостомус Зоммервельт, который в году… в году…
– Ого, ты даже годы помнишь, – восторгается кто-то. Но восхищение это преждевременно рассказчик все-таки, оказывается, забыл, когда именно Хризостомус Зоммервельт построил замок фон Йымма. Но не в этом суть, во всяком случае, было это в шведские времена, а годом раньше или позже, не все ли равно. Если некоторые рассказчики начинают свое повествование с тех времен, когда Старый бес был мальчишкой, а Калевипоэга вообще еще не было, почему же Тоотсу не отнести сооружение замка к шведским временам.