VHS
Шрифт:
и непреодолимости их единения. И как только, в камыш превращаясь, пирожного вкус, зелень ветки умрёт,
всё в обратном пойдёт направлении. Это несложно.
Чуть прикрыв взгляд округлостью неба,
я слышу всё разом; в полусне мне мерещатся пух и резиновый розовый мяч.
Знаешь (не обижайся, ей-богу, что я улыбаюсь), – но если тебя бы и не было,
я была бы счастливой; всё сущее так бы хотело уметь забывать,
знаешь, по-настоящему, —
только вот это
Так что, как бы то ни было, ты остаёшься родным,
пряно-яблочным сном на весь здесь отведённый мне день;
на твоём капюшоне не видно ни меха, ни снега – одни бумеранги,
на которых ты сможешь вернуться всегда в летний вечер за домом, в тягучую тень,
прикоснувшись к которой, всё сущее – знаешь, как паззл, – составит одно.
Мои лета – даже когда почему-то чуть дальше ты – дремлют между тобой – неизменно – и тающим льдом.
bogenslied (арочная песня)
I
Я давно поняла, что начало должно быть беззвучным и лёгким.
Не должно быть – скорее, я так признаюсь себе, всё понимая заранее,
без глухих лишних слов, так – что даже немного похоже
на момент, когда можно одеться в весеннюю свежесть ветровки,
и она будет к месту, как раз по погоде. И люди другие над лужей,
бесконечно разбившейся в гладь по асфальту, пятнистые столь же,
сколько листья пятнисты, и женщин лосины пятнисты животно,
и асфальт сам пятнист облаками и крышами. Я вдруг подумала,
что хотела бы встать где-нибудь на краю Красной площади
и поставить тебя с собой рядом, из сумки извлечь – и пускать пузыри —
да, из сумки извлечь – надувая округлые круглости – взять изнутри
и извлечь пару флюгеров, взять их из сумки; те флюгеры вылить в ветра
(в арках ветрено вечно – ты любишь их? арки?), а впрочем,
это глупо и мне не к лицу. Так ведь? Честно – я очень старалась,
я всё делала, чтобы быть правильно: там, где нельзя, не смеялась,
там, где пошло, (весной) – не влюблялась, не рубила с плеча и спала
в день не меньше восьми часов. Да говоря откровенно – мне не в чем
упрекнуть себя. Но нет границ и пределов:
ты огромину дуешь;
– без лукавства – немыслимо крупный пузырь, обожжённый в печи для стекла;
и он всей своей крупностью (цельный внезапно – вот отличье от круп,
что понятно бы было, слова раз похожи) пускает, (отпу-), выпускает —
отпускает устройство в твоей руке; – ты остаёшься на месте,
губы так и застыли вулканом, крадущимся вслед пузырю,
ты внимательно смотришь –
ты внимательно смотришь и ждёшь, что теперь происходит
и как это изменит пространство. Пузырь поднимается выше,
и ещё, и вращается в искрах, возможно, касаясь
потолка бурой арки, в которую прямо и без ухищрений заправил —
я бы даже сказала не так, не заправил; вот слово точней – подоткнул —
кто-то важный сюда этой площади край:
и так – аккуратнее, тише; и так – всё сочится порядком,
будто не было тех виноградин, которые в спешке
или из-за неряшливо-
сти растоптали поверх кладки го-
сти самых древних царей. Поверх каменной кладки разгладили – ох, про-
сти нас, хозяин! – гроздей пять, не меньше (бордовых, хрустящих, без косточек).
Я люблю здесь гулять; хотя – я ненавижу
здесь гулять; слишком много – я помню, как в детстве бесстыдно
(и ещё раз, и снова) всех водят на площадь и в храмы, как будто специально
подгадав время так, что мучительно скучно
суждено стать,
поскольку неясными – кем? – для кого-то, непонятно когда, и как долго, как страстно —
вообще страстно ли? – обволакивать холм за холмом
кто-то выстелил дуги брусчатки, дразнящей всё сущее,
будто вязаный свитер, плед либо – из шерсти,
от которой так чешется шея, так чешутся пальцы, безумеют рёбра;
каждый сгиб тоже чешется, родинки чешутся – чешутся веки,
и лицо, и ушей мочки чешутся – даже внутри
то ли лёгкое, то ли желудок – всё ёжится; сыпясь, зудит и шипит; —
вот и наш с тобой город
испокон веков тянется сделать хоть что-то,
но бессилен и стонет.
(ты слышишь ли?) Время – за то время, друг другу что мы улыбаемся,
мы, сбавив шаг до нуля здесь, как будто задумавшись
об ушедшем, – привычно всей аркой смотрел город тихо
на тебя и устройство в твоих пальцах, тихих и сдержанных;
Он молчал и смотрел, как в ветрах пузырятся шары вроде ёлочных, —
а они рассыпались на искры и блёстки, впритык вспрыгнув к арочной
полукруглости свода.
Как на диско-, – я жёлто сквозь смех промурлыкала, – теке?
Шар, как в клубе на танцах? – мурлыкая, плавно
я скрутилась, желтея, в усатую мягкость, полоски на мехе.
Беззвучно и точно
изогнулись шаги мои, и ветер замер.
Замер, замерло всё остальное и блики
на летящих планетах из жидкого мыла;
как лимон, я лежу, всё сложив поудобней – локти, ноги, запястья, тень, шрамы и когти –
под тепло своего же урчащего тела. Такое