Вице-консул
Шрифт:
А что Анна-Мария Стреттер, спит ли?
– О самой юной? – спрашивает Джордж Кроун. – О той, которую выгнала мать, быть может?
– О самой юной, о твоей.
Анна-Мария Стреттер словно не слышит.
– Иногда она добирается до островов, – говорит Майкл Ричард, – как будто следует за ней, следует за белыми людьми, странно это. Она, похоже, прижилась в Калькутте, не знаю, может, мне снилось, но я, кажется, не раз видел, как она плавала ночью в Ганге… А что за песню она поет, Анна-Мария?
Анна-Мария Стреттер спит и не может ничего ответить.
– Она поет и разговаривает,
Анна-Мария Стреттер спит.
– Но она все это делает, все, как ты сказал, я даже следил за ней, – говорит Питер Морган, – сидит под деревьями, что-то ест, скребет ногтями землю, смеется… она так и не выучила ни одного слова на хиндустани.
Питер Морган смотрит на Анну-Марию Стреттер – та спит.
– Она грязна, как сама природа, уму непостижимо… о, мне не хотелось бы покидать этот уровень – ее грязи, состоящей из всего на свете, уже застарелой, въевшейся в кожу, ставшей ее кожей; мне бы хотелось подвергнуть эту грязь анализу, сказать, из чего она состоит, из пота, ила, остатков фуа-гра с твоих приемов в посольстве, пусть вам станет тошно, фуа-гра, пыль, битум, манго, рыбья чешуя, кровь – все…
Зачем говорить со спящей женщиной?
– Речи ни для кого и полнейшая тишина, – произносит Майкл Ричард.
– Она в Калькутте как… как точка в конце длинной линии, от незначащих фактов отмежевавшаяся? Ничего, только… сон, голод, отмирание чувств и еще – связь между причиной и следствием?
– Я думаю, он даже не это хочет сказать, – отвечает Майкл Ричард, – он идет дальше, для него она жива только в том, кто смотрит на ее жизнь. Сама она ничего не чувствует.
– Что же осталось в Калькутте? – спрашивает Джордж Кроун.
– Смех… словно выбеленный… слово, которое она повторяет, Баттамбанг, песня – все остальное улетучилось.
– Как отыскать ее в прошлом? Собрать воедино хотя бы ее безумие? Отделить безумие от безумия, смех от смеха, слово Баттамбанг… от слова Баттамбанг?
– Ее мертвых детей – ведь у нее наверняка были дети – от других мертвых детей.
– То, наконец, что называют обменом, то, что она отдает вовне, если угодно, не отличается, по сути, от любого другого. И этот обмен все же имеет место.
– Может, она должна делать что-то, чего не умеют другие, ты не думал об этом? Тогда ее присутствие будет обозначено. Тебе нужна хоть какая-то зацепка, пусть крошечная.
Анна-Мария Стреттер, похоже, уснула крепко.
– Я оставлю ее до безумия, – говорит Питер Морган, – это решено, но я все-таки должен это безумие знать.
– Она будет одна в книге? – спрашивает Чарльз Россетт.
– Нет,
Все поворачиваются к ней.
– О, – говорит она, – а я спала.
Вокруг них обсуждают, что буря совсем стихла. Им весело.
Они ужинают. Еда превосходная. Майкл Ричард говорит, что, побывав в «Принце Уэльсском», будешь потом тосковать по его комфорту, где бы ты ни был, на всем белом свете.
Сквозь кроны пальм виднеется небо. Луна еще прячется за грядой облаков. Одиннадцать часов вечера. В холле «Принца Уэльсского» играют в карты. Побережья не видно, отель стоит фасадом к открытому морю. Зато видны близлежащие острова, темные громады на фоне неба, цепочки огней вдоль причалов. Легкий южный ветерок понемногу рассеивает лиловый туман. Жара вернулась, та же, что в Калькутте. Воздух здесь – соленый, едкий пар. Разница только в запахе – пахнет устрицами и водорослями. «Принц Уэльсский» открыт океану.
Майкл Ричард и Чарльз Россетт идут по дороге через пальмовую рощу. Анна-Мария Стреттер после ужина ушла к себе. Питер Морган и Джордж Кроун взяли напрокат лодку и отправились на морскую прогулку. Майкл Ричард и Чарльз Россетт идут к Анне-Марии Стреттер, а те двое присоединятся к ним, когда вернутся.
Среди пальм, в манговых деревьях, щебечут пленницы-птицы. Их так много, что ветви сгибаются под тяжестью, это уже не манго, а деревья, плодоносящие плотью и перьями.
В пальмовой роще гуляют пары. Они возникают под фонарями, скрываются и снова выходят на яркий свет. Женщины на ходу обмахиваются белыми бумажными веерами. Все говорят по-английски. По обе стороны дороги стоят освещенные павильоны, это тоже помещения отеля, объясняет Майкл Ричард. Пальмовая роща выходит к морю со стороны островов. На противоположной стороне, кажется, есть виллы, маленький курорт, не имеющий отношения к отелю.
Еще издалека они слышат ее. Она, наверно, играет здесь каждый вечер, как и в Калькутте. Чарльз Россетт сразу узнает пьесу Шуберта, которую просил ее сыграть Джордж Кроун. Он видит, словно при яркой вспышке: Анна-Мария Х…, семнадцати лет, высокая и тоненькая, в Венецианской консерватории, на выпускном конкурсе, играет Шуберта, ту самую пьесу, которую любит Джордж Кроун. Она – надежда западной музыки. Гром аплодисментов. Разряженная публика поздравляет любимое дитя Венеции. Индия, скажут потом, кто бы мог подумать о такой участи для нее?
– Еще не будучи знаком с Анной-Марией Стреттер, – говорит Майкл Ричард, – я услышал ее игру в Калькутте, вечером, на бульваре; меня это очень заинтриговало, я не знал, кто она, приехал в Калькутту как турист, помню, мне было очень тяжко… с первого дня я хотел уехать, но… она, эта музыка, из-за нее я остался – я… я смог остаться в Калькутте… Я слушал ее несколько вечеров кряду, стоя на авеню Виктории, а потом, однажды, зашел в парк, часовые пропустили меня, все было открыто, и я вошел в ту самую комнату, где мы были вчера. Как сейчас помню, я дрожал… – Он смеется. – Она обернулась, увидела меня, удивилась, но не думаю, что испугалась, вот так я с ней и познакомился.