Вид с холма (сборник)
Шрифт:
…Леонид Сергеев прозаик исключительно редкого дара, сочетающий в себе странное очарование жизни и тревожную трагичность бытия.
Проза Леонида Сергеева подкупает пристальным взглядом на окружающий мир, а также — удивительно органичной, доверительной и проникновенной интонацией. Его герои ведут себя естественно в самых парадоксальных ситуациях
Когда я читаю Леонида Сергеева, я вспоминаю К. Паустовского. …Сергеев хорошо работает над словом, его проза отличается филигранностью стиля, романтизмом и иронией.
Есть писатели, которым веришь, которых хочется читать еще и еще. Таким писателем для меня был Юрий Казаков, таким писателем для меня есть ныне здравствующий Леонид Сергеев.
У Леонида Сергеева особый дар рассказчика. И истории-то обыденные, и случаются вроде сплошь и рядом, но в том и талант писателя, чтоб в простых вещах видеть незаурядное, в незамысловатых взаимоотношениях находить то зерно вечного, без которого жизнь теряет смысл и нарушается духовная связь поколений.
Леонид Сергеев — писатель с большой буквы. Его произведения заставляют не просто переосмысливают течение жизни, но и надеяться на лучшее.
Стилистика в «окраинной прозе» Леонида Сергеева имеет сходство с бунинскими текстами: та же насыщенность, та же смысловая многослойность. А его «воспоминания о детстве» своей акварельной лиричностью сродни легкому полету знаменитой набоковской бабочки.
Леонид Сергеев — один из лучших наших писателей конца 20-го — начала 21-го века. Читать его прозу — наслаждение, дружить с ним — честь!
Прекрасный ад
Они познакомились у табачного киоска.
— Мы курим одни и те же сигареты, — сказал Вадим женщине, которая стояла рядом. — Хороший повод познакомиться.
Высокая, с балетной осанкой, в облаке ароматных духов, она укладывала сигареты в сумку.
— Да, я заядлая курильщица. Все никак не могу бросить.
— Вы не очень спешите? Может, зайдем в сквер, покурим? — предложил Вадим, когда они отошли от киоска.
— Мне надо зайти туда, — она кивнула на театральные мастерские. — Если вы подождете, потом мы можем покурить.
— Так вы кинозвезда?
— Да, звезда, — она улыбнулась и состроила нарочито победоносную гримасу.
Вадим сразу отметил ее безупречный вкус: длинный черный плащ как нельзя лучше подчеркивал гладко зачесанные черные волосы и глубокие темные глаза. Она шла прямо, высоко подняв голову — во всем ее облике была какая-то монашеская строгость.
— Ну воображала-то вы точно. Вышагиваете как королева.
— А я и есть королева. В самом деле танцую королев в театре.
— В каком театре?
— В Большом.
— Ого! — удивился Вадим. — А я думал, вы монахиня.
— Хм, далеко не монахиня, — она поджала губы.
— Пригласите в театр посмотреть что-нибудь. Вы не поверите, но в вашем театре я был всего один раз. И то лет десять назад.
— Пожалуйста.
— Спасибо. Обязательно приду, — Вадима охватило неясное волнение.
Они подошли к мастерским.
— Ну так вы подождете? — она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Я только примерю платье и вернусь. А хотите, пойдемте вместе, если это вам интересно.
— Конечно, интересно. Я занимаюсь живописью. Только удобно ли?
— Господи! Идемте! — она чуть не взяла его за руку.
— Как вас зовут? — спросил Вадим, когда они поднимались по лестнице.
— Тамара.
— А меня Вадим.
В мастерских она надела только что сшитое платье и пригласила Вадима к портнихам.
— Вам нравится? — она протанцевала среди мастериц и столов, заваленных тканями и кружевами.
Она сделала всего несколько легких свободных движений, но Вадим сразу понял, что перед ним незаурядная танцовщица. «Так и в живописи, — подумал он, — нужно увидеть всего несколько штрихов, два-три мазка, чтобы оценить художника».
— Отличное платье! — он вытянул руку с поднятым пальцем.
— Очень хорошо сидит, Тамарочка, — в один голос заговорили портнихи, а одна подошла и заколола еще какую-то оборку.
Выйдя из мастерских, они направились в сквер на улице Чехова. Было начало осени, на деревьях появлялись первые желтые листья, но дни стояли теплые и тихие — казалось, природа замерла в ожидании перемен. Они сели на скамью, закурили, и Тамара, повернувшись к Вадиму, с неподдельной прямотой спросила:
— Хотите, расскажу вам о себе? — и бросила на него испытующий взгляд.
— Конечно.
— Мне уже много лет. Вам сколько?
— Тридцать четыре.
— А мне немного больше… Так что мне иногда кажется, что я уже старая, что прожила длинную жизнь. А иногда кажусь себе девчонкой. Смешно, правда?.. Я закончила балетную школу и с восемнадцати лет в театре. Причем, когда меня отец привел в школу, меня нашли пластичной, но очень длинной. А я была переросток — мне было двенадцать лет. Взяли условно, и за год я всем доказала… Ну а потом работа, адская работа у станка, репетиции, пока ввели в основной состав… Я характерная танцовщица. Танцевала в кордебалете, в тройках, в двойках и, наконец, стала солисткой…
Она сидела неподвижная и прямая, с откинутыми назад плечами, словно жрица, и говорила просто, без всякого самолюбования.
— Вы, наверно, объездили весь мир?
— Нет, не весь, но побывала во многих странах… Я была замужем. Вышла замуж совсем девчонкой. Влюбилась в нашего балетмейстера, красивого, талантливого, как мне тогда казалось. Знаете, у каждой девчонки наступает момент, когда она влюбляется во взрослого мужчину. Ненадолго. У меня это затянулось… Повзрослев, я заметила, что муж не такой уж талантливый, а его красота просто недостаток мужчины. Он слишком привык нравиться женщинам. Потом он чересчур эстет, а я не терплю чрезмерной утонченности, искусственности. Чем больше в человеке заложено, тем он более прост… Наверное, когда-то муж любил меня, но за десять лет, которые мы прожили вместе, от нашей любви ничего не осталось. Было этакое однообразное унылое счастье. Наши отношения сами себя изжили, — на ее лице появилась гримаса давнишней горечи. — Наша любовь не перешла в дружбу, в необходимость друг другу… А вообще глупо ругать прошлое, его все равно не изменить.