Видимо-невидимо
Шрифт:
Вот девушка Кайутак подбегает к нему, радостная, улыбается, приплясывает:
— Смотри, сестра, Моолот привел шамана — настоящего, с бубном! Он прогнал злых, спас кыталык. Иди за Моолота, сестра, он хороший охотник, лучший, для тебя старался.
Кукунтай смотрит вперед: чужой шаман чувствует его взгляд и оборачивается, и тоже смотрит. Они все понимают между собой.
— Где твои люди? — спрашивает Кукунтай, зная ответ.
— Вот мои люди, — отвечает тот шаман, но его люди умерли все.
— Я
— У тебя даже бубна нет, сестра! — говорит Кайутак. — Это новый шаман прогнал злых, все видели, все знают. Пойдем домой, сестра, переоденься, устроим хорошую свадьбу тебе.
— Где твои люди? — спросил его мастер Хо.
— Я не вспомню дороги туда, — ответил Кукунтай.
— Ты оставил их?
— Они не приняли меня.
— И ты оставил их на того, кто не сможет их защитить?
— Они сами выбрали его.
— Может быть, они и умерли все?
— Может быть, — пожал плечами Кукунтай.
— А если живут и ты им нужен?
— Да сколько лет для них прошло, — усмехнулся Кукунтай. — У них не один шаман с тех пор поменялся.
— И правда. А что Рутгер дитя — ты хоть помнишь, сколько тебе лет на самом деле?
— Какая разница, — нахмурился Кукунтай, — какая разница, когда я прожил столько?
Рутгер развел руками:
— Я замуж звал — высмеяла. Мне, говорит, куда замуж? А ты, говорит, ребенок.
— И правда.
— А сама-то!
Видаль взял его за плечи, встряхнул.
— Слушай сейчас меня. Возраст мастера не временем измеряется, а жизнью. Время мимо нас течет, это правда. Чтобы старым стать — знаешь, сколько пива в Суматохе надо выпить? Некогда нам по пивным жизнь просиживать.
— Вот оно что… — прошептал Рутгер. — Так если я годика три в Суматохе как нормальный проживу, я старше стану, а она как есть останется?
— Как есть… и на еще три года трудов старше. Дурак ты, Рутгер, и это во-первых. А во-вторых, я тебе вот что скажу. Если мастер Кукунтай про себя говорит «я это сделал», то тебе надо понимать совсем мало, немного надо понимать. Не перетрудишься. Если мастер говорит, что он это сделал — значит, он это сделал. Никакая не она. Он. Мастер Кукунтай. И пока другого не скажет — будь добр, так и понимай.
— Так мастер же Видаль, как же?… Я же всю ночь… Обнимал! Какой же — он?
— Вот какой он сказал, такой и есть. Ясно?
— Да где уж мне понять… — насупился Рутгер.
— Ну, запомни хотя бы. Я и сам не понимаю. Но вот так оно есть.
Дальше шли по дороге молча. Рутгер все вздыхал беспокойно и поглядывал на Видаля, но ничего не говорил. Запах хвои, прогретой солнцем, запах пыльной дороги, запах алых ягод в тонкой траве, тишина, переплетенная шорохом ветвей и птичьими возгласами. И вздохи Рутгера
— Ты мне что-то сказать хочешь? — не выдержал Видаль.
— Ага, — мотнул головой Рутгер. — Но мне еще подумать надо. Не сейчас, погодя.
— Ну погоди, погоди, — согласился Видаль.
Негде остаться и некуда уйти. Нет места у людей и незачем жить самому. Бледное солнце осени стоит невысоко над скалистым берегом, внизу качается и бьется серая вода. Один шаг вперед — и короткий полет, и ледяная вода вышибает дух, и серебристые гирлянды пузырей провожают тебя в глубину, это воздух земли прощается с тобой, убегает с веселым журчанием прочь, к свету, к жизни. И ты закрываешь глаза, исчезаешь.
Маленький тюлень, отфыркиваясь, выпрыгивает из воды, переворачивается, ложится на бок и скользит легко и свободно в серых волнах.
Семигоричев погост
Покойнику не закрывали глаз, не складывали рук на груди. Засохший до каменной твердости, он был завернут в рядину и оставлен до утра под навесом. Кто станет высиживать бдение над глиняным идолом? Скорбно постояли, прощаясь с новой несбывшейся надеждой, да и пошли в хату — вечерять и спать.
Утром, кряхтя, водрузили неживое тело на волокушу. Олесь накинул на плечи лямку и тянул, Петро следом ехал на доске.
На краю оврага их встретила Чорна. Стояла — только ветер едва шевелил края бесчисленных платов, укрывавших ее, как палая листва укрывает землю. Как каменная стояла. Как памятный камень над погостом. Черные глаза из-под насупленных бровей глядели строго. Олесь поежился.
— Ох ты ж, ну и плакальщицу бог послал, — пробормотал Петро, тоже ежась, но стараясь виду не подавать.
Олесь на него шикнул:
— Не знаешь, не говори.
Петро плечами пожал: не знаю, мол, а что такое? Кто такая?
Мьяфте кивнула ему, взгляд ее смягчился, нежно даже так сказала:
— Ты вот не знаешь, с тебя и спросу нет. А этот… — на Олеся глянула уже по-другому. — Ну-ка скажи мне, разумный ты мой, что мне теперь с твоими мертвецами делать? Ты их как пирожки в печи — целый погост наготовил! А мне их куда?
— А ты-то причем? — опешил Олесь.
— А при том, что все мертвые — мои.
— Какие же они мертвые? — мастер возмутился. — Какие же мертвые, когда они живыми-то не были никогда? А если не были живыми — то и не твои.
— Были, не были — не тебе решать, — усмехнулась Мьяфте. — Вот уж не тебе… Может, и не были. Только ты ведь их хоронишь, как тех, кто был жив. И они становятся мертвыми, как те, кто был жив. Непонятно еще?
Олесь мог только рот открывать… и закрывать. А сказать ничего не мог. Сглатывал только и холодел.
Мьяфте полюбовалась на него, удовлетворенно кивнула.