Викки
Шрифт:
Мистер Сэм нахлобучил на голову панаму, прихватил трость, которая, вопреки всеобщему мнению, не была данью франтовству — по крайней мере с тех пор, как он пережил последний приступ артрита, — и напоследок бросил:
— Я на ленче у Розы.
Майкл ухмыльнулся.
— Поцелуй ее от меня, — подмигнув отцу, сказал он. — Только не забудь сообщить ей, что ты сделал это от моего имени.
— Однажды твой язык доведет тебя до беды… — со вздохом пробормотал мистер Сэм и вышел. Но в душе он был польщен. Между ним и Марой никогда ничего не было и не могло быть, но что-то — вероятно, мужское самолюбие — трепетало и раздувалось в нем, когда
— Это не сын, а форменный нахал! — жаловался он Маре несколько минут спустя, жуя сандвич и запивая его свежим пивом. Здесь, внутри уютной палатки, звуки улицы — разговоры у павильона «Ноев ковчег», скрежет силомера, вопли торговцев пивом и попкорном — звучали приглушенно, сопровождаемые приятным жужжанием электровентилятора.
— Чудесный и очень приличный мальчик, — строго поправила его Мара. — Только не надо с ним перегибать палку.
Мистер Сэм, вспыхнув, хотел было сказать Маре, что это не ее дело, но вовремя остановился. Ибо Мара была совершенно права: Майкл действительно был чудесным и очень приличным молодым человеком. Упрямый как мул с Миссури, но работяга и ко всему прочему не представляет себе жизни без цирка. Последнее просто удивительно, ведь Белль делала все возможное, чтобы отвратить сына от цирковой жизни…
— В один прекрасный день он станет руководить нашим шоу, но это произойдет не сегодня и не завтра, — сказал мистер Сэм. — А пока, черт возьми, я и сам в расцвете сил!
Мара с улыбкой бросила в рот спелую маслину. Мистер Сэм, пользуясь ее молчанием, счел за лучшее сменить тему разговора.
— Судя по бухгалтерским сводкам, предсказание будущего пользуется небывалым спросом. Хотел бы я сказать то же самое обо всей нашей конторе… Финансы поют романсы, народ уже глядеть не может на эти чертовы хот-доги, а Куки прожужжал мне все уши, что мы питаемся не по средствам. А мы и без того позволяем себе бобы не чаще трех раз в неделю… Вернется ли когда-нибудь все на крути своя?
— Не знаю. А тут еще эти шахтерские забастовки! Они лишь накаляют страсти. У меня вчера за день побывало шесть шахтерских жен, так они все уже с ума сходят от того, что их мужья бастуют.
— С этим упрямым миссурийским лавочником Трумэном в Белом доме мы греха не оберемся, — кисло согласился мистер Сэм, истинный республиканец в душе. — Он сцепится рогами с самим дьяволом, если тот перейдет ему дорогу.
— Да? А не вы ли хвастались тем, что рождены на берегах Миссури, мистер Сэм? — невинным голоском спросила Мара.
Мистер Сэм пробормотал что-то неразборчивое, разглядывая сидящую напротив хозяйку шатра. На ней был неизменный пестрый наряд, а на шее красовалась нитка жемчуга. В том, что он настоящий, мистер Сэм не сомневался. К счастью, жемчужины все до одной были крупными и одного размера, так что кроме него едва ли кому-нибудь могло прийти в голову, что гадалка-цыганка из Брадфорд-цирка носит на шее целое состояние.
— Какие еще есть новости? — спросила Мара.
— У Конрада очередной заскок, — охотно поделился он. — Этот парень из собачьего номера, новичок, чуть не убил болвана Джеккеля, когда тот попробовал пофлиртовать с его женщиной. К сожалению, у Конрада нюх только на неладное.
Мара помедлила несколько секунд, лицо у нее при этом превратилось в неподвижную маску.
— Я вчера днем познакомилась с этой девушкой.
—
— Симпатичная. Моложе, чем можно предположить с первого взгляда. Броская. В чем-то очень наивная, в чем-то — не по возрасту зрелая.
Мистер Сэм пристально посмотрел на Мару, сбитый с толку ее необычно мягким тоном. С чего это вдруг столько нежности в адрес случайно встретившейся девчонки? Может быть, цыганке вспомнилась дочка: примерно тот же возраст и тоже рыженькая? Мистер Сэм крайне редко задавал Маре вопросы личного характера, вот и на этот раз он решил начать издалека.
— Говорят, она вся в синяках, — осторожно проговорил он.
Мара нервно шевельнулась.
— Да, могу подтвердить.
— Она, небось, сама дала парню повод для драки?
— Может быть — да, а может, и нет. Возможно, у нее просто нет выбора… Одна-одинешенька во всем мире, ни друзей, ни денег…
— Черт возьми, тебя-то такие проблемы не останавливали! Ты и без гроша в кармане будешь чувствовать себя королевой.
— Я и она — большая разница. У меня море гордости, я готова была одна сражаться против целого мира.
— А по-моему, у этой девицы не хватает смекалки, иначе она давно бы ушла от своего собачника. Положа руку на сердце, такой женщиной я бы не стал восхищаться.
— Не знаю, что вам и сказать… Бог свидетель — я не в состоянии ей помочь. Меня только утешает мысль, что нашим детям тоже нужно пройти свою дорогу ошибок и заблуждений.
Мистер Сэм несколько секунд переваривал сказанное.
— Господи! Так это твоя Викки?! Какого черта она делает здесь?!
— Я не знаю всех деталей. Она, конечно, думает, что меня давно нет на свете. И я бы хотела, чтобы она и дальше так считала. — Лицо Мары исказилось от муки, а в глазах блеснули слезы. — Меня мучит желание открыться ей, мистер Сэм. Но этот ублюдок Сен-Клер вырастил внучку в убеждении, что ее мать была шлюхой, — а то и кем похуже.
— А почему бы тебе не рассказать ей все как есть?
— Ради Бога, не надо! Меня уже и Кланки замучила этим. Я не собираюсь ничего менять. Что было — то прошло, и нечего ворошить былое… Я бы и вам ничего не стала говорить, если бы не понимала, что вы однажды сами догадаетесь.
Глядя в ее полные страдания глаза, мистер Сэм хранил молчание. Может быть, она и права, и ковырять зажившие болячки — бесполезное и опасное дело… Тем не менее для себя он решил, что не спустит с девушки глаз. Рядом с грузовиком Джима Райли стоял фургон Нэнси Паркер, и ему, пожалуй, стоит договориться с Нэнси, чтобы она приглядела за девушкой и вызнала, в конце концов, что же происходит между нею и тем парнем.
За неделю пребывания в цирке Викки ни с кем, кроме Розы и Кланки, так и не завела знакомства. Дело было не только в том, что Джим контролировал каждый ее шаг, — она просто не находила общей темы даже для самого незамысловатого разговора с представителями местной публики. Нельзя сказать, чтобы они говорили на разных языках, но они здесь были у себя дома, а она — нет. Ее по-прежнему угнетали грязь и неудобства, связанные с бесконечными переездами. Особенно же раздражало отсутствие воды — это казалось просто оскорбительным. Она уже устала накладывать на лицо толстый слой косметики перед выступлением, чтобы в свете прожекторов зрители не заметили ее заживающих синяков; ее выводила из себя низкопробность и кричащая мишура, заменявшая в этом мире вкус и благородство.