Викки

Уолкер Руфь

Еще не прочитав подпись на открытке, Викки поняла, что это ее мать. Она ждала, что сейчас ее захлестнет волна чувств — сожаление пополам с горечью, а может быть, и боль утраты — но ничего подобного не случилось. Странным образом казалось, что эта женщина не имеет никакого отношения к ней, нынешней Виктории Сен-Клер. Трудно было поверить, что эти руки баюкали ее в младенчестве, а эти подкрашенные губы напевали колыбельную песенку. Никаких, даже самых смутных дочерних чувств эта женщина с открытки не вызывала, хоть и была красива — удивительной, экзотической красотой, не имеющей

ничего общего с тем миром, в котором жила Викки.

Еще одна загадка — как эта дешевая рекламная открытка оказалась у бабушки? Под картинкой крупными каллиграфическими буквами отпечатана типографским способом подпись «Принцесса Мара» — и все. Никаких надписей типа «Дорогой свекрови от невестки с любовью» или «С наилучшими пожеланиями. Мара». Может быть, отец выслал эту открытку матери или бабушка нашла ее в комнате Джейма после его изгнания? Получит ли Викки когда-нибудь ответ на этот вопрос? Кто знает…

Вечером, когда бабушка заснула, Викки прокралась к ней в спальню и спрятала альбом в ящик стола. Себе она оставила одну из фотографий отца и открытку с изображением матери.

2

На следующий день во время ленча, когда Викки и Дарси уминали под одним из громадных дубов, обрамлявших школьный двор, прихваченные из дома бутерброды, Викки показала подруге две фотографии.

— Это мои родители, — сообщила она.

Дарси носила свои светлые с медовым отливом волосы кокетливо уложенными на затылке, открывая обозрению живое личико и вздернутый носик; ростом намного уступая Викки, она отличалась округлостью форм, которым было уже явно тесно под школьным платьем. Широко распахнув янтарные глаза, Дарси внимательно изучила фотографию, а затем открытку.

— Так вот как они выглядели! — сказала она наконец. — Прямо мурашки по коже бегут. Такие красивые и так трагически умерли.

Викки ошеломленно посмотрела на подругу.

— Откуда ты знаешь, какони умерли? Я сама только вчера узнала о них.

Дарси обеими руками зажала рот.

— Вот влипла! Ты смотри, даже не заикайся своему деду о нашем разговоре. Если узнает мой отец — он на мне живого места не оставит.

— А ты расскажи, что знаешь, — тогда и я буду молчать, — опустилась до мелкого шантажа Викки.

— Ну-у… не так уж много я и знаю, по правде сказать. Не больше всех… Знаю, что была такая знаменитая воздушная гимнастка Принцесса Мара, цыганская принцесса, влюбившаяся в твоего отца. Его после женитьбы на ней вскоре лишили наследства, а затем один из бывших любовников Мары заколол его. Сама она тоже вскоре погибла, упала в прыжке с трапеции. Я знаю, что ты их дочь, но все это держится в страшном секрете!

В ушах Викки эхом отозвалась фраза: «Один из бывших любовников Мары заколол его». Неужели это правда? Уж не по этой ли причине дед хранит молчание о Принцессе Маре, хотя Викки скоро уже восемнадцать лет? И если мать — цыганка, то и сама Викки наполовину цыганка!..

Почувствовав приступ тошноты, Викки набрала в легкие побольше воздуха и чуть слышно спросила:

— Почему ты раньше ничего мне не говорила, Дарси?

— Не могла — я дала обещание

отцу. И потом, вряд ли кто-то еще знает это… ну, что твоя мать цыганка. По крайней мере, в школе я не слышала таких разговоров.

Викки задумалась. Не очень-то она верит Дарси. Если никто ничего не знает, почему тогда за глаза все зовут ее Принцессой?

— Тогда как понять твои слова, что ты знаешь не больше всех? — спросила она, пытливо глядя на Дарси. — Я, например, до вчерашнего дня даже имени Мары не слышала, а ты говоришь, что все о ней знают.

Дарси досадливо тряхнула головой.

— Твой дед держит тебя взаперти в башне из слоновой кости — иначе бы ты читала не только классические романы из школьной программы. В прошлом году все как ненормальные зачитывались романом «Тени прошлого», содранным с жизни твоей матери. Конечно, в целом там все придумано, но в предисловии отмечается, что он основан на реальных фактах, или что-то в этом роде. По крайней мере, героиня там тоже цыганка благородных кровей, изгнанная из своего семейства за связь с чужаком. По поводу этого романа в журнале «Сплетница» была здоровенная статья, таким популярным он оказался. Но ты ведь не читаешь всю эту желтую прессу?

— Нет. Я надеюсь, ты никому не расскажешь о нашем разговоре? Мне бы не хотелось, чтобы моя личная жизнь стала предметом всеобщего обсуждения.

Глаза Дарси округлились от удивления.

— Тебе что, стыдно?! Боже, да если бы моя мать была Принцессой Марой, я бы похвалялась этим направо и налево! Сказать по правде, я иногда думаю, уж не чокнутая ли ты?

Викки лукаво улыбнулась.

— Чокнутая? А может быть, чокнутые те, кто убегает ночью из дома, чтобы разъезжать на автомобилях с парнями, рискуя тем, что однажды их поймают и будет скандал?

Дарси хихикнула и отмахнулась от Викки.

— Ты просто не понимаешь, как много теряешь — молодость ведь одна! Попробуй сама разок — и увидишь, как это здорово.

— Да? Может быть, ты еще посоветуешь, как мне выбраться из усадьбы? Перелезть через ограду — кстати, она сверху усыпана битым стеклом — или приставить лестницу к главным воротам — подумаешь, двенадцать футов высоты?

— Знаю-знаю, что ты хочешь сказать. Ты просто и в самом деле живешь как принцесса из какой-то там сказки. «Рапунцель, Рапунцель, спусти вниз свои золотые волосы!..»

— А что тут плохого? — попробовала защищаться Викки.

— А то плохо, что тебе скоро восемнадцать, а ты жизни и одним глазком не видела. Но не может же твой дед до скончания века держать тебя под замком? Кстати, я вообще не понимаю, как это он разрешает тебе ходить в школу?

— Все дело в традиции. Бабушка училась в Кейботе, и ее мать и тетушки тоже. Меня записали сюда, едва я появилась на свет. По крайней мере, так говорит бабушка.

— Боже! Мне, если честно, кажется, что репутация этого дряхлого заведения раздута до неприличия. А что в нем хорошего? «Наши ученицы все как одна — леди», — прогнусавила Дарси, подражая деканше. — Представляешь, какой это ужас — быть истинной леди? Впрочем, могло быть и хуже. К тебе, например, могли бы приставить гувернантку — и прости-прощай школа!