Виктор Васнецов
Шрифт:
Васнецов опустил голову, краска стыда сначала схватила его за уши, а потом перекинулась на лицо: предстояло сказать о самом невыносимом, но городские люди и на это умны.
– Что же касается средств к существованию, – не дожидаясь вопроса, сказал господин Красовский, – то я представлю вас генералу Ильину. Он держит мастерскую литографии и, думается, найдет вам работу, которая и прокормит, и в рисовальном деле укрепит.
– Спасибо! – Васнецов поклонился. – Спасибо! Когда вот только прикажете…
– Да что же откладывать! Прямо вот
И уже через полчаса неудачливый абитуриент стоял перед генералом.
– Нарисуйте-ка нам на пробу… Ну, хотя бы это! – Генерал показал на причудливый вензель.
Васнецов нарисовал.
– Ну, что же, – сказал генерал. – Могу предложить вам двадцать пять целковых в месяц.
– Вот и устроилось! – сказал на улице Красовский. – Кусок хлеба есть, теперь можете и о хлебе духовном подумать. Идите в Крамскому. Это, может, и не академия, но очень серьезно.
О рисовальной школе на Бирже оставил воспоминания Репин. Помещалась она на стрелке Васильевского острова и официально именовалась Школой Общества поощрения художеств. Вот как Репин рисует обстановку в школе и ее учителей.
«Главное лицо в рисовальной школе был директор Дьяконов. Высокий старик, с белыми курчавыми волосами, он похож был на Саваофа. Я не слыхал ни одного слова, им произнесенного. Он только величественно проходил иногда из своей директорской комнаты куда-то через все классы, не останавливаясь. Лицо его было так серьезно, что все замирало в семи классах и глядело на него. Одет он был во все черное, – очень чисто и богато.
И вот я в рисовальной школе. Я рисую отформованный с натуры лист лопуха.
У нас два учителя – Верм и Жуковский. Несколько рисунков Верма висят на стенах как оригиналы для подражания. Они нарисованы с таким совершенством великолепной техники и чистоты отделки, что около них всегда глазеют ученики; не оторвать глаз – дивная работа…
…Еще учитель был в классе масок и гипсовых фигур – Гох. Но больше всего ученики говорили об учителе Крамском: этот приходил только в воскресенье утром; в его классе нельзя было добиться места: сидели „один за другим“, локоть к локтю…
Вот и воскресенье, двенадцать часов дня. В классе оживленное волнение, Крамского еще нет. Мы рисуем с головы Милона Кротонского. Голова поставлена на один класс. В классе шумно… Вдруг сделалась полнейшая тишина, умолк даже оратор Ланганц… И я увидел худощавого человека в черном сюртуке, входившего твердой походкой в класс. Я подумал, что это кто-нибудь другой: Крамского я представлял себе иначе. Вместо прекрасного бледного профиля у этого было худое скуластое лицо и черные гладкие волосы вместо каштановых кудрей до плеч, а такая трепаная жидкая бородка бывает только у студентов и учителей.
– Это кто? – шепчу я товарищу.
– Крамской! Разве вы не знаете? – удивляется он.
Так вот он какой!.. Сейчас посмотрел и на меня. Кажется, заметил. Какие глаза! Не спрячешься, даром что маленькие и сидят глубоко во впалых орбитах; серые, светятся. Вот он остановился
– Висницов плишооол! – приплясывая, кричали дети, ожидая, когда он разденется.
Едва снял пальто, схватили за руки, потащили в классную комнату, где учителя давали им уроки.
– Висницов! У Маши баба-яга не получилась. Получилась корова с хвостом.
– Неправда! – хохотала Маша. – Это не хвост, а помело. Просто моя баба-яга – толстуха.
– Л что сегодня? Что сегодня будет? – горящими глазенками смотрел на Васнецова самый младший мальчик.
Васнецов не запомнил с первого раза имена детей и смущался этой нежданной детской любовью.
– Сегодня мы будем рисовать иное, – сказал Васнецов, когда дети, притихнув, сели за парты.
В комнате две парты, доска самая настоящая, большая географическая карта.
– Ах! – сказала Маша, замирая.
– Помните у Пушкина?
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!Что ты тих, как день ненастный?Опечалился чему?» —Говорит она ему.Вот и попробуем нарисовать такое, чтоб сердце волновалось. Вы представьте себе: теплый тихий вечер, потемневшие перед ночью ели. В небе чисто, и вдруг разглядишь тоненький серпик месяца. И чтоб вода, и чтоб лебедь. Чтоб от красоты такой, от счастья слезы бы сами собой из глаз катились.
– Ах! – снова сказала Маша.
А ее маленький братец заерзал на парте.
– Висницов, а если не получится?
– Получится! – воскликнула Маша. – Месяц, ели, лебедь. Все просто.
– Да, – согласился Васнецов, – все очень просто, но помните: надо, чтоб в рисунке воздух был, не тесните, не рисуйте много деревьев, много птиц. Все должно быть скупо. Можно ведь и вообще ничего этого не рисовать, а нарисовать царевича. Да такого, чтоб, глядя на него, стихи Пушкина сами собой пришли на ум.
Васнецов внимательно посмотрел на каждого из троих, потом взял свою большую папку с рисунками и вздохнул.
– Вы начинайте, а я к вашему батюшке пойду, покажу, что у меня получилось.
– Висницов, милый! Покажите нам! – так вся и вспыхнула Маша.
– Нельзя, – сказал Васнецов, еще крепче завязывая тесемки.
– Но почему?
– А если сглазите? Ребята примолкли.
– Договоримся так. Если я вернусь счастливый, вы кричите: «Ура!» Если я вернусь… Ну, как будто ничего не случилось, и сразу же продолжу урок – после композиции у нас рисунок – вы тоже сделаете вид, что будто бы ничего не случилось. И главное – ни одного вопроса! Утерпите?