Виктор Васнецов
Шрифт:
– Что же это за поговорка? – Женщина подняла наконец глаза, и Васнецов обмер: она посмотрела на него и от него ждала ответа.
– Божеское чти честно, чтоб было видимо и вестно, – тихо, но внятно сказал Васнецов.
– И что же вы нарисовали?
– Церковь, деревню, богомольцев.
– Вы семинарист, что ли?
– Семинарист.
– Значит, вы воруете?
Женщина была совсем молодая и очень уж красивая.
Красота повергала его в смущение, требовала немоты, и он бы молчал, но она желала его ответов.
– Я верую, – сказал он, вздохнув.
– Пропала твоя вера, семинарист! –
– Нет, – сказал он, – не пропала. Если вы веруете во что-то дурное, я лучше уйду теперь.
– Вот ты сам и скажи, дурное это или не очень дурное. – И кудлатый, откидывая голову назад, прочитал стихи.
Царь наш – немец русский —Носит мундир узкий.Школы все – казармы,Судьи все – жандармы.Только за парадыРаздает награды.А за правду-маткуПрямо шлет в Камчатку.Прочитал и вытаращил на семинариста зеленые кошачьи глаза.
– Это не дурное, – сказал Васнецов, – это запрещенное.
Все рассмеялись, и звонче других женщина. Она легко поднялась из-за стола, подошла к Васнецову, подала ему руку.
– Меня зовут Мария Егоровна Селенкина.
– Виктор Михайлович Васнецов, – ответил он, беря ее руку в свою и тотчас смешавшись: видимо, поцеловать надо было руку-то.
– Пожалуйста, проходите, – сказала Мария Егоровна, впрочем, тотчас обращая сердитые глаза на Трапицына. – И все-таки вам должно быть совестно. Я сегодня читала свою повесть. Ту самую, что собирается напечатать журнал «Женский вестник».
– Виновны! Тысячи раз виновны! – поднял руки Трапицын. – Но теперь мы – лучшие слушатели.
– Сегодня собирались читать девятую статью «Очерков гоголевского периода», но уже все устали, и решено ограничиться вступлением и страницами о славянофилах.
Вступление Мария Егоровна читала сама. Ее голос зазвенел, заблистали глаза, когда она произносила:
«Люди живого, настоящего, выступайте же вперед бодрее, решительнее, сильнее!»
Тут чтение, едва начавшись, прервалось, потому что всем хотелось поговорить. И все стали говорить, один другого умней, бесстрашней и, главное – складно.
Кудлатый вновь принялся читать стихи, а все должны были угадать автора.
Преданность вечно была в характере русского люда.Кто же не предан теперь? Ни одного не найдешь.Каждый, кто глуп или подл, наверное, предан престолу;Каждый, кто честен, умен, предан, наверно, суду.Угадали: Михайлов. Все, да не все. Васнецов о Михайлове только слышал, от того же Красовского.
Стихи, так стихи. Стали декламировать по кругу. Васнецов слушал с удовольствием, стихи забористые, хлесткие.
Общество было весьма либеральное,Шли разговоры вполне современные,ПоварЭти стихи Курочкина не без иронии преподнес собравшимся ехидный Трапицын.
Сатирик из «Вятских губернских ведомостей», выразительно поглядывая на семинариста, прочитал из Огарева:
Я не люблю попов, ни наших, ни чужих —Не в них нуждаются народы.Попы ли церкви, иль попы свободы —Все подлецы. Всех к черту! Что нам в них?Наместо этих иноков бесплодныхДавайте просто нам – людей свободных.Васнецов вспыхнул, но сказать было нечего. И он сидел, сжимая руки.
– Ваша очередь, – обратилась к нему Мария Егоровна и дружески положила свою руку на его плечо.
Минуту назад Васнецов судорожно перерывал свою память и ничего, кроме Пушкина, вспомнить не мог. И тут осенило: вспомнилось, как дедушка Кибардин однажды прочитал отцу:
Тюрьма мне в честь, не в укоризну;За дело правое я в ней.И мне ль стыдиться сих цепей,Коли ношу их за Отчизну.Мария Егоровна посмотрела ему в глаза и сказала, улыбаясь:
– А вы, оказывается, совершенно наш.
– Васнецов! – воскликнул Трапицын. – Нарисуй портрет Марии Егоровны. Это ведь грех – не запечатлеть такую красоту!
– Перестаньте, Трапицын! Вы только смущаете милого, скромного человека.
– Человеком он может быть и милым, и скромным, и даже немым, как рыба, но коль он художник, так сам должен просить вас об одолжении позировать ему.
– Я не откажу и даже сама попрошу написать портрет с меня, если Виктор Михайлович не против?
– Я… не знаю, – снова запылал Васнецов. – Это очень непросто. Вернее, это возможно, но скоро никак нельзя. Вы – сложная.
– Да чем же, господи?
– Тем, что красавица! – ввернул словцо Трапицын.
– Нет! Нет! – запротестовал Васнецов. – То есть и это, конечно. Но в лице у Марии Егоровны столько перемен в минуту. Она давеча, когда о попах читали, даже совершенно некрасивая была. От сердитости, а потом, в одно и то же мгновение, гневалась на чтеца и была согласна с ним, меня жалела, что-то наперед решала и решила… Ужасно сложно написать такое лицо.
– А вы рискните! – сказала Мария Егоровна.
– Я бы, может, и рискнул, но ваше лицо прежде чем рисовать, надо знать. Надо много смотреть на него.
Он опять всех насмешил, но Мария Егоровна строго поглядела на своих друзей и сказала:
– А вы бывайте у меня. Они все ходят, смотрят. И вы приходите. И даже тогда, когда их не будет.
– Мне очень даже хочется посмотреть на вас, когда вы будете одни! – сказано было так искренне и простодушно, что съязвить даже у Трапицына язык не повернулся.