Виктор
Шрифт:
– Нас приглашают на пастбище.
– Не думаю, что стоит идти к столу, раз мы уже приняли приглашение на обед. Это было бы слишком предсказуемо, – ответил Эшли.
– И безвкусно во всех смыслах этого слова, – добавила Оливия. – Но то, что простительно нам, никогда не простят вам, так как вы за столом сегодня главное блюдо, – сказала она назидательно Виктору. – Но раз всё равно в этом доме не уйти от ботаники, я лучше отправлюсь в оранжерею. Тем более там, говорят, прекрасные цветы. Вы составите мне компанию? – спросила она
– С превеликим удовольствием, тем более что мне выпала честь сопровождать самый очаровательный цветок на свете.
– Почему вы мне льстите столь непростительно мало? – спросила у Эшли Оливия, беря его под руку и направляясь с ним, надо думать, в оранжерею.
Его ответ Виктор уже не услышал.
– А вы где собираетесь скрываться во время обеда? – поинтересовался он у мисс Тревор.
– Ещё не решила. Но если вы пригласите меня отобедать, я пойду на это самопожертвование.
– Но вправе ли я требовать от вас столь великой жертвы?
– Взамен я потребую избавить меня от скуки.
– Сделаю всё, что в моих силах, и даже больше.
Вопреки заявлениям публики обед получился более чем неплохим. Вегетарианская еда оказалась вполне съедобной и очень даже сытной, а гости – остроумными ровно настолько, чтобы это способствовало правильному пищеварению. Когда же дамы покинули мужчин, кто-то из гостей, кажется, лорд Ричмонд, достал «случайно прихваченную» дома бутылку бренди и вылил её содержимое в лимонад. В результате, когда мужчины присоединились к дамам, у них уже было весьма приподнятое настроение.
Когда же стрелки часов перевалили за полночь, леди Чарстлей предложила гостям перейти в её лабораторию духовных изысканий для проведения спиритического сеанса. Большинство гостей восприняли это предложение как знак того, что им пора. Эшли тоже начал откланиваться.
– А вы разве не останетесь с нами? – спросила его Оливия, которая всегда с восторгом смотрела на всякие фокусы и чудеса.
– К сожалению, я не могу себе этого позволить. В прошлый раз, когда я гостил в деревне у лорда Ашера, меня уговорили принять участие в подобном действе.
– И что?
– Мы вызвали дух Тацита. Казалось бы, приличный при жизни был человек. А там он не только поведал всему миру интимные подробности из жизни леди Умболдорф, которые давно уже все успели забыть, но вообще повел себя вызывающе, приставал к дамам, хамил, а перед уходом умудрился разбить любимый хозяйский графин. И хуже всего то, что меня же во всём и обвинили, решив, что это мои флюиды так влияют на духов – а иначе почему же до этого никто из них не позволял себе и тысячной доли такого.
– Вы дурно влияете даже на покойников, – заметила строго Оливия.
– Как говорят астрологи, влиять на кого-то удел звёзд и светил. Я же не настолько тщеславен, чтобы ставить себя в один ряд с космическими телами. Тем более что влиять на кого-то для меня слишком хлопотно. Так что я больше люблю попадать под
– А вы, надеюсь, порадуете нас своим присутствием? – спросила леди Чарстлей у Виктора.
– К огромному своему сожалению я тоже вынужден отказаться от вашего приглашения по причине сильной головной боли. А, как мне известно, к духовным экспериментам можно приступать исключительно будучи в прекрасном здравии и спокойном расположении духа. Мне же полезней будет пройтись.
– Очень жаль, – без малейшего сожаления в голосе сказала леди Чарстлей. – Надеюсь, в следующий раз вы будете чувствовать себя значительно лучше.
– Поехали куда-нибудь развеемся? – предложил Эшли, когда они с Виктором вышли из дома.
– Извини, но у меня действительно разболелась голова.
– Тогда я тебя отвезу.
– Спасибо, но мне лучше прогуляться пешком.
– На улицах ночью небезопасно.
– Ничего. Я сумею постоять за себя.
– Ну, как знаешь. Ты уже не маленький.
Ссылаясь на головную боль, Виктор почти не юлил. На него действительно навалилась боль, но только душевная. Разлука с Жозефиной действовала на него угнетающе. Он постоянно думал о ней, желал её, рвался к ней всей душой… И если обычно ему удавалось держать себя в руках, отгоняя печальные мысли, то теперь они вырвались на свободу.
Оставшись один, он пошёл, куда глядели глаза, по безлюдной мостовой, освещённой мерцающими газовыми фонарями. Спустя какое-то время ноги привели его на набережную Темзы. Он сел на скамейку и, глядя в никуда, погрузился в раздумья.
– Прошу прощения, сэр, за то, что отвлекаю вас от ваших размышлений, но позвольте вас спросить: не найдётся ли у вас немного мелочи для странствующего философа?
Только после этих слов, произнесённых хриплым мужским голосом, Виктор осознал, что давно уже не один. Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти на вид. Несмотря на достаточно потёртую внешность, он не был похож на большинство бродяг. По крайней мере, от него не несло годами немытой плотью, да и одежда, хоть и была тряпьём, выглядела тряпьём стиранным. К тому же на лице у него не было следов хронического алкоголизма – наиболее распространённой причины превращения человека в бездомное опустившееся существо.
– А вы – философ? – удивился Виктор.
– В античном значении этого слова.
– И в чём заключается ваша философия?
– Это сложный вопрос, особенно если отвечать на пустой желудок.
– И всё же?
– Сутью моей философии является особый взгляд на Мир, на создателя, на бытие… Но вам вряд ли это будет интересно.
– Почему же. Я тоже люблю размышлять на эти темы, и буду весьма рад, если вы поделитесь со мной своими мыслями.
– Центральное место в моей философии занимает постулат о том, что наш создатель или, если вам так больше удобно, господь-бог есть по своей сути творец.