Виноград
Шрифт:
– Вот он! Вот он!
Бригадир вяло поинтересовался:
– Где ты пропадал?
– Искал, – говорю, – четвертый холодильник.
– Нашел?
– Пока нет.
– Тогда пошли с нами.
– А как же накладные?
– Какие накладные?
– Которые я должен был забрать у Мищука.
В этот момент бригадира остановила какая-то женщина с портфелем:
– Товарищ Мищук?
– Да, – ответил бригадир.
Я подумал – бред какой-то…
Женщина между тем вытащила из портфеля бюст Чайковского.
– Распишитесь. Это за второй квартал.
Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и мы направились дальше.
Около высокой платформы темнел железнодорожный состав. Платформа вела к распахнутым дверям огромного склада. Около дверей прогуливался человек в зеленой кепке с наушниками. Галифе его были заправлены в узкие и блестящие яловые сапоги. Он резко повернулся к нам. Его нейлоновый плащ издал шелест газетной страницы. Бригадир спросил его:
– Ты сопровождающий?
Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову:
– Бедный я, несчастный… Бедный я, несчастный…
Бригадир довольно резко прервал его:
– Сколько всего?
– По накладным – сто девяносто четыре тонны… Вай, горе мне…
– А сколько не хватает?
Восточный человек ответил:
– Совсем немного. Четыре тонны не хватает. Вернее, десять. Самое большее – шестнадцать тонн не хватает.
Бригадир покачал головой:
– Артист ты, батя! Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда же ты успел?
Гость объяснил:
– На всех станциях люди подходят. Наши советские люди. Уступи, говорят, дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю.
– Ну да, – кивнул бригадир, – и втюхиваешь им, значит, шестнадцать тонн государственной собственности. И, как говорится, отнюдь не по безналичному расчету.
Восточный человек опять схватился за голову:
– Знаю, что рыск! Знаю, что турма! Сэрдце доброе – отказать не могу.
Затем он наклонил голову и скорбно произнес:
– Слушай, бригадир! Нарисуй мне эти шестнадцать тонн. Век не забуду. Щедро отблагодару тебя, джигит!
Бригадир неторопливо отозвался:
– Это в наших силах.
Последовал вопрос:
– Сколько?
Бригадир отвел человека в сторону. Потом они спорили из-за денег. Бригадир рубил ладонью воздух. Так, будто делал из кавказца воображаемый салат. Тот хватался за голову и бегал вдоль платформы.
Наконец бригадир вернулся и говорит:
– Этому аксакалу не хватает шестнадцать тонн. Придется их нарисовать, ребятки. Мужик пока что жмется, хотя фактически он на крючке. Шестнадцать тонн – это вилы…
Мой однокурсник Зайченко спросил:
– Что значит – нарисовать?
Бригадир ответил:
– Нарисовать – это сделать фокус.
– А что значит – вилы? – поинтересовался Лебедев.
– Вилы, – сказал бригадир, – это
И добавил:
– Чему только их в университете обучают?!
– Не тюрьма, – радостно поправил его грузчик с бородой, – а вышка.
И затем добавил, почти ликуя:
– У него же там государственное хищение в особо крупных размерах!
Кто-то из грузчиков вставил:
– Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру…
Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне:
– Техника простая. Наблюдай, как действуют старшие товарищи. Что называется, бери с коммунистов пример.
Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери пульмановского вагона. На платформу был откинут трап.
Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики. В них были плотно уложены темно-синие гроздья.
На складе загорелась лампочка. Появилась кладовщица тетя Зина. В руках она держала пухлую тетрадь, заломленную карандашом. Голова ее была обмотана в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом.
Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель. Затем кладовщица фиксировала вес и говорила: «Можно уносить».
А дальше происходило вот что. Мы брали ящики с весов. Огибали подслеповатую тетю Зину. И затем снова клали ящики на весы. И снова обходили вокруг кладовщицы. Проделав это раза три или четыре, мы уносили ящики в дальний угол склада.
Не прошло и двадцати минут, как бригадир сказал:
– Две тонны есть…
Кавказец изредка заглядывал в дверной проем. Широко улыбаясь, он наблюдал за происходящим. Затем опять прогуливался вдоль стены, напевая:
Я подару вам хризантемуИ мою пэрвую любов…Час спустя бригадир объявил:
– Кончай работу!
Мы вышли из холодильника. Бала раскрыл пачку «Казбека». Бригадир сказал ему:
– Восемь тонн нарисовано. А теперь поговорим о любви. Так сколько?
– Я же сказал – четыреста.
– Обижаешь, дорогой!
– Я сказал – четыреста.
– Ладно, – усмехнулся бригадир, – посмотрим. Там видно будет…
Затем он вдруг подошел ко мне. Посмотрел на меня и спрашивает:
– Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?
– Что такое? – не понял я.
– Сделай мне, – говорит, – такую любезность. Напомни содержание «Войны и мира». Буквально в двух словах.
Тут я вконец растерялся. Все кругом сумасшедшие. Какой-то непрекращающийся странный бред…
– В чем дело? – спрашиваю уже более резко. – Что такое?
Бригадир вдруг понизил голос:
– Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще?
– Жив, – отвечаю, – а что?
– А Макогоненко Георгий Пантелеймонович жив?