Вирус
Шрифт:
– Рано ей еще об этом думать. Ты лучше скажи, что у вас в больнице? Ты с Калугиным поговорил? Сделает он тебя своим замом? – Жена поставила в раковину свою тарелку, а на стол – чашки для чая.
– Наташ, ну ты же знаешь, я не могу за себя просить. Если он сам посчитает, что хватит мне быть только завотделением, то предложит.
– Гриша, ну нельзя же быть таким скромным. Ты уже десять лет завреанимацией, и до сих пор тебя никто не заметил. Всем ты помогаешь, всех ты подменяешь, а как на повышение, так других.
– Наташ, но у нас же все есть, мы ни в чем не нуждаемся. Дети здоровы, мы при работе. Что нам еще надо?
– Конечно, «что нам еще надо»! Ты до конца жизни будешь топтаться на одном месте. У тебя почти законченная диссертация. Если бы ты в свое время не отказался, был бы академиком и жили бы мы в Москве. Но тебе же ничего не надо. Живем в трешке, уже можно было бы подумать о своем доме, но тебя же все устраивает.
– Наташ, ну перестань. Чего ты в самом деле?
– Что «перестань»? Что «перестань»? Ты же давно должен быть главврачом областной больницы, а не нашего захолустного сорокатысячного городка. Неужели тебе самому не хочется карьерного роста? Лена с Мишей школу окончат, надо будет в институт пристраивать, с ректором договариваться. А тебе ничего не надо.
– Чего договариваться-то, пусть сама поступает, а Мише еще рано об этом думать, еще два года учиться. Ты пойми, ну как я буду за себя просить? Я не такой человек. У меня язык не повернется просить Калугина о повышении.
– Хорошо. Я сама позвоню ему и скажу. Думаю, что он ко мне прислушается. А то приходить к нам домой вместе с женой и праздники справлять – пожалуйста, а должность тебе дать, так забыл. – Жена стала собирать посуду со стола.
– Не вздумай даже! Ты меня опозоришь. Еще жена будет за меня ходатайствовать.
– Боже, какой ты тюфяк, Рубин! Ни попросить, ни потребовать для себя – ничего не можешь! Салат в холодильник поставь и посуду помой, – резко сказала она и вышла из кухни.
Он допил чай и подошел к окну. Темнота осеннего вечера скрывала двор, только свет уличных фонарей слабо освещал дорожку и подъезды дома напротив.
– Пап, привет. – Зашел в кухню сын.
– Привет. Как потренировался?
– Нормально. Готовимся, через три месяца областные соревнования. А что на ужин?
– Вот котлеты, салат, и можешь себе бутерброды сделать.
– О, котлетки это хорошо, – обрадовался сын и тут же откусил хлеб и котлету.
– Сядь за стол, поешь и потом посуду помой, – сказал Рубин, похлопал его по плечу и показал на раковину с посудой.
– У-уму… я не уму-у… – жуя, хотел что-то возразить подросток, но понял, что остался в кухне один, и, смирившись, сел за стол.
Тишину ночной комнаты нарушила мелодия сотового телефона. Рубин потянулся и взял его со стула, стоящего у дивана.
– Да, слушаю, – почти
– Григорий Степанович, вам необходимо срочно прибыть в больницу. Вы на своей машине? – спросил женский голос.
– Нет, моя машина у больницы.
– Хорошо, тогда за вами сейчас пошлю дежурку, – ответили в телефоне.
– А что случилось? – Рубин сел на диван.
– Калугин сказал всех поднять. Григорий Степанович, приезжайте, тут такое!.. Машина выезжает.
– Хорошо. Приеду, – закончил он разговор и стал одеваться.
– Что случилось? – тихо спросила жена, приподнявшись на диване.
– Там что-то в больнице. Ты спи. Я быстро съезжу, узнаю, – ответил он, застегивая рубашку и надевая пиджак.
– Опять. Знаю я твое быстро. Дверь на ключ закрой, когда уходить будешь, – недовольно ответила она и повернулась на другой бок.
Он, стараясь не шуметь, вышел из квартиры и спустился на улицу. У подъезда уже стояла «буханка», двигатель которой работал.
– Григорий Степанович, я за вами, – сказал водитель, когда Рубин открыл дверцу машины.
– Привет, Толя. Это я уже понял, – ответил тот и, усевшись на сиденье, продолжил: – Поехали.
Машина выехала со двора и понеслась по ночному городу. Он смотрел на мигающие желтым цветом светофоры и пустые улицы. «И все же ночной город красив. Вон горит свет в некоторых окнах, кто-то не спит. Интересно, что там случилось? А чего я не спросил у Толи?» – подумал Рубин и повернулся к водителю.
– Что там случилось?
– Толком даже не знаю, Григорий Степанович. Но там такой страх, как в фильмах ужасов. В больницу никого не пускают, полиции и военных много. Аж не по себе становится, – ответил водитель, сбавляя скорость и крутя руль на повороте.
– Странно. Ну ладно, разберемся.
Машина остановилась метрах в ста от кованого забора больницы, потому что дорогу перегородил полицейский автомобиль с работающими проблесковыми маячками. Рубин быстро открыл дверь и выскочил на дорогу.
– Я заведующий отделением реанимации, – представился, подойдя к полицейским.
– Проходите. Ваши, кажется, там собираются, – ответил капитан и показал рукой в сторону парковки.
– Спасибо, – ответил Рубин и медленно прошел за оцепление.
– Григорий Степанович! Иди сюда! – кричал ему мужчина, в котором он без труда узнал главврача Калугина.
Он повернул в его сторону и посмотрел на солдат с автоматами, которые стояли вдоль всего забора.
– Это наш заведующий реанимационным отделением, Рубин Григорий Степанович, – представил его Калугин военному полковнику и майору в форме полиции.
– Здравствуйте, – кивнул Рубин и обратил внимание, что руки никто не подает.
– Наши все вон там собираются. Я сказал, чтоб ждали информацию на парковке, – показал кивком Калугин.