Вишера
Шрифт:
– Мы вырежем печати.
Балашов сдался.
– Итак, мы обговорили девять пар белья, девять пар сапог…
– У нас нет в лагере никаких сапог.
Опера была не так плоха, как я ожидал после этой беседы.
Правда, у русалки не хватало одного глаза, а вставной был другого цвета, но говорят, что и у Александра Македонского были разные глаза.
Русалка была женой импресарио.
Вот тогда-то я и послушал каждую оперу. Рядом со мной сидел Павел Кузнецов, наш техник, мой земляк, театрал, завсегдатай Большого театра, и валился от смеха.
Но публика в зале, арестантская
Все трудились, ворочали декорации, прибивали задники, быстро соображали, что использовать из наших запасов для себя, – женщины и мужчины трудились под команду импресарио.
Опера была действительно московской. Московская областная опера – гастрольный коллектив без всякой подделки.
Сделав вылазку на стройки гиганта первой пятилетки, труппа заработала немало «галочек» в отчетах о луче света в царстве новостроек.
У меня никаких претензий к этой халтуре нет. Всё это превосходило, без сомнения, «цыганочки», чечеточки блатарями организованных развлечений.
Это было летом 1930 года, а летом 1932 года в здании Дома союзов, где помещалась наша редакция, я столкнулся лицом к лицу с импресарио, выходившим из дверей гастрольного бюро Московской областной оперы.
Мы с минуту глядели друг другу в глаза.
– Нет, не может быть! – сказал импресарио.
Васьков
Отделы труда за те четыре месяца, что я сидел в изоляторе под следствием, реорганизовали и превратили в УРЧи – учетно-распределительные части, собиравшиеся в УРО – учетно-распределительный отдел при управлении лагеря.
Новым начальником УРО был Васьков – тот самый Васьков, именем которого названа магаданская тюрьма – «дом Васькова». В Магадане в середине 1930-х годов Васьков был первым начальником лагеря, замещал Филиппова, который болел тогда, и выстроил первую тюрьму, обессмертив свое имя. Не болей Филиппов – заместитель Берзина по лагерям, – называться бы тюрьме «дом Филиппова». Это было тем более справедливо, что Иван Гаврилович Филиппов умер там от инфаркта в одной из камер в декабре 1937 года. Но тюрьма называлась «домом Васькова».
Васьков был красный, плотный, подвижной человек, с высоким звенящим тенором – признаком великого оратора вроде Жореса или Зиновьева. Оратор был Васьков никакой. К заключенным он относился неплохо, большого начальника из себя не строил. Мучился он катаром желудка, кабинет был весь наполнен бутылками какой-то минеральной воды. Минеральная вода стояла в столе, на окнах, на полу его кабинета. Однажды во время выездной ревизии Москвы, которую проводил член коллегии ГПУ Призьба, Васьков опоздал убрать эти бутылки.
– Это ваш кабинет? – густым басом спрашивал крошечный Призьба с тремя ромбами в петлицах.
– Мой, – высоким тенором отвечал Васьков.
– Откройте стол.
Васьков открыл ящик письменного стола.
– Шкаф откройте.
Васьков открыл шкаф. Шкаф был набит пустыми бутылками.
– А это что такое?
– Минеральная, – пропел Васьков, – не водка же.
Призьба уже выходил из кабинета.
Васьков
Человек он был суждений самостоятельных, не глядел в рот ни Берзину, ни Филиппову, вот и был назначен новым и первым начальником УРО.
– Ну что, Шаламов, что ты хочешь теперь? Где будешь работать? Я мог бы тебя отправить назад, но там ведь все уже новые.
Еще бы, четыре месяца – это четыре века. Нет, я не хотел ни к Стукову, ни к Миллеру, и в Березники не хотел.
– Устраивайся здесь, в первом отделении. Придешь – договор оформим.
– А у вас нельзя?
– Где у меня? В УРО? Ты хочешь работать у меня в УРО? Смотри, – и Васьков позвонил. – Ну, Александр Николаевич, знакомьтесь с новым нашим работником.
Александр Николаевич Майсурадзе, начальник контрольного отдела УРО, был осужден по пятьдесят девятой статье за разжигание национальной розни, работал киномехаником на воле и стал формировать УРО.
– Это герой березниковского процесса.
– В инспектуру ко мне.
– А в статистику?
– Да вы что, зачем Егорову?
В УРО работы было очень много. Работали пять-шесть человек из заключенных. Работал я как представитель УРО с комиссией Кузнецова по набору блатарей в болшевскую трудкоммуну. Работал с прокурором Покровским по отбору и актированию по 458-й статье, т. е. инвалидов.
Посмотрел не без пользы и интереса, как всё это делается практически – как подбирают людей, о чем с ними говорят, как им задают (вопросы), как они отвечают – это был еще новый для меня мир. Для комиссии Кузнецова обязателен был личный опрос, беседа, впечатление. В беседе вместе с Кузнецовым принимали участие приезжие «суки», тогдашние перекованные, которые еще бегали «по огонькам» с хозяевами Вишеры. Для комиссии Покровского инвалидов не требовалось разглядывать лично. Просто собирались дела по списку представленных к освобождению инвалидов – сколько там было членовредителей, сколько саморубов. Отбирали дела, и Покровский просматривал и отбрасывал их в две стопки: направо – на освобождение, в список, налево – сидеть в лагере.
Покровский отбирал и проверял по статьям. 58 – 6 с любым сроком под освобождение по инвалидности не подходила. Да были и другие статьи, более модные, то облегчавшие, то утяжелявшие участь арестантов.
Но дело было еще кое в чем. Покровский освобождал вовсе не всех, кто подходил по всем статьям и был инвалидом. У него было заказанное заранее число, предел, больше которого он не мог освободить. Лагерь представлял на освобождение инвалидов гораздо больше, чем их освобождали. Но Покровский обладал теоретически выведенной нормой инвалидности, и все остальные оседали в лагере до конца срока. Я хорошо это понял, когда Покровский округлил цифру до двухсот человек, указал на кипу «непопавших»: