Витч
Шрифт:
— Твой приятель устраивает, а меня устраивает то, что он там устраивает, — съюморил Максим.
«Witch так witch, — подумал он, доставая сигарету. — Так даже символичнее».
XXXIII
Уже стемнело, когда Ледяхин с помощниками-поэтами наконец перетащили бездыханное тело Кручинина обратно в Привольск. Сначала думали повесить его перед зданием НИИ в качестве устрашения и назидания для Чуева, охранников и вообще всех, кто вздумал бы бежать. Даже придумали табличку, которую можно было повесить на майора — что-то
На следующий день было общее собрание, на котором «коренным» привольчанам предстояло ответить на множество непростых вопросов. Главным был, конечно, вопрос — что делать дальше? Остальное множество непростых вопросов паровозиком тащилось за ним. На сцене стоял стол с графином воды — президиум, в котором заседали Ледяхин и Тисецкий, а председательствовал Куперман. На авансцене — деревянная будка для выступлений ораторов.
Первым слово взял Куперман. Чувствовалось, что «майка лидера», выражаясь велоспортивным жаргоном, медленно, но верно переходит в его руки.
— Я считаю, товарищи, что ситуация складывается неплохая. Засекреченных химиков у нас тут давно нет. Обслуги из народа не имеется — все своими силами строили и делали. Детей у нас тут не имеется. КГБ мы тоже держим под контролем. На повестке дня два вопроса. На что жить и как отбиваться в том случае, если чекисты попытаются овладеть нами силой.
На последних словах, в которых явно проскальзывал какой-то сексуальный подтекст, в зале раздались смешки. Куперман быстро понял ошибку и поправился.
— Вы же понимаете, — обиженно замахал он руками, — что там быстро хватятся майора Кручинина и приедут наводить порядок. Мое предложение такое: усилить контроль за стенами, увеличить количество людей на КПП, установить круглосуточное дежурство и патруль — благо людей хватает. В случае чего, угрожать взорвать химкомбинат и отравить им всех и вся.
— И н-нас? — испуганно спросил Зуев.
— Да он, бля, уже четыре года как не работает! — крикнул Авдеев.
— А кто об этом знает? — удивился Куперман. — Химиков давным-давно перевели отсюда, Кручинина нет, Чуев под замком. А может, у нас тут токсичное производство полным ходом идет.
— А Блюменцвейг?
— Блюменцвейгу никто не поверит. Да и не будет он ничего говорить.
— А что по поводу еды? — раздался чей-то женский голос.
— Ну а что? Склады у нас пока забиты, слава богу. Кроме того, предлагаю наращивать свое огородное хозяйство и животноводство. У нас уже есть несколько коров и пара быков.
— Что значит «у нас»?! — возмутился Миркин. — Это мои коровы и быки! И гуси с курями тоже! — на всякий случай добавил он.
— Ты, Лева, не понимаешь серьезности момента, — нахмурился сидящий за столом Ледяхин. — И потом, никто их у тебя не забирает.
— Во-вторых, товарищи! — продолжил Куперман. — На химкомбинате находится оборудование, которое кишмя кишит химически устойчивыми сплавами золота и платины, а также платины и серебра. В-третьих, и это самое главное. Мы можем установить торговые отношения с нашим большим соседом — городом С. Насколько я знаю, они нуждаются в химических удобрениях, а, если вы помните, в течение трех лет мы только и занимались тем, что их производили, причем непонятно, для кого и куда. Весь этот товар валяется без дела, и его можно запросто сбыть. А заодно потихоньку возобновить его производство.
— Ага! — усмехнулась Буревич. — Сначала, говорит, растащим оборудование, в котором золото и платина, а потом на нем начнем производить говно для полей. С логикой тут все в порядке.
— Товарищи, товарищи, — зазвенел в непонятно откуда взявшийся колокольчик Ледяхин. — Давайте без выкриков с мест. Я считаю, что товарищ Куперман внес несколько замечательных рационализаторских предложений. Хотите покритиковать или внести свои — ради бога. Только выходите на сцену и не устраивайте базар.
В зале притихли — похоже, Куперман выжал максимум из сложившейся ситуации. Тогда встал Тисецкий.
— Друзья, есть еще один вопрос, который, я считаю, требует рассмотрения. Это отпуска. В конце концов нас тут полторы сотни. Все — живые люди. Мы не можем беспрерывно сидеть в пределах Привольска. Предлагаю сделать так, чтобы каждый привольчанин получил хотя бы три недели в год и мог бы поехать, ну, к морю, например.
Это предложение было поддержано гулом одобрительных голосов.
— Ну вот и славно, — сказал Тисецкий. — После собрания в порядке живой очереди подходите ко мне — я буду составлять список. Только сразу предупреждаю: летние месяцы в ограниченном ассортименте, поэтому давайте относиться с пониманием к этому факту. Те, кто получат летние в наступающем году, через год получат осенние или зимние. Чтоб была ротация.
— Подводя итог, — встал Ледяхин, — хочу обратиться к вам, друзья, со следующими словами. Мы на данном этапе являемся оплотом совести и интеллекта в условиях распадающейся на глазах империи, именуемой Советским Союзом. Мы же во многом и определили этот распад. Но под обломками этого распада полягут многие умы нашей эпохи. Распад — это всегда хаос и анархия. Наша же задача — сохранить то лучшее, что было в нас, для сохранения вообще всего.
Последнюю фразу не понял никто, включая произнесшего ее Ледяхина, но пафос был более или менее понятен, и никто не стал возражать.
Присутствующий на этом заседании лейтенант Чуев, которого силком приволокли как пленного диверсанта с завязанными руками, вытаращив глаза, слушал все эти речи и недоуменно поводил головой. Никто из сидящих в зале не высказал никакого желания покинуть Привольск, обрести свободу и вернуться домой. Это настолько потрясло лейтенанта, что, когда его вернули к остальным пленным, он так и не смог пересказать им, о чем, собственно, «эти придурки» там говорили. Только сидел и мычал что-то невразумительное.