Витч
Шрифт:
— Художественный.
— Ну, если роман художественный, то слова героя есть не более чем слова героя. Ну не приписывать же реплики Остапа Бендера Ильфу и Петрову. Это же смешно. Вы согласны?
— Но в большей степени документальный, — поспешно поправился автор, поняв, что где-то дал маху.
— Понимаю, — кивнул Кручинин. — Пускай так. Однако если он документальный, то разве можно отрицать то, что было?
— В каком смысле?
— Вы сказали что-то кому-то, потом пришли и записали. Честь вам и хвала.
— Я что-то
— Так я не говорил, — уклончиво ответил майор. — Однако у нас по Конституции свобода слова.
— Ну знаете! — усмехнулся автор. — У нас по Конституции много чего есть, однако ничего из этого не соблюдается.
— Выходит, в нашей стране не соблюдается Конституция?
— Естественно!
— Так еще лучше! — обрадовался Кручинин. — Значит, вы своей книгой помогаете узакониванию и восстановлению советской Конституции.
— Я? — удивился автор.
— Ну не я же. Где же тут антисоветчина, если вы выступаете за исполнение советских законов?
— Что-то я запутался, — растерялся автор. — Ну хорошо. Допустим, я за советские законы…
Тут он задумался, потому что никак не предполагал, что, оказывается, борется за законы, тем более советские. — Но… но… власть…
— Меня другое смущает, — с неожиданной озабоченностью ловко перебил его Кручинин и досадливо щелкнул пальцами.
— Что? — растерянно откликнулся автор, который все еще переваривал логику майора.
— Скажите, вам нравится Достоевский?
— Пожалуй, — осторожно согласился писатель, который уже боялся любых вопросов издалека.
— В вашем романе описаны… и очень хорошо описаны… ваши сокамерники. Например, Василий Колбышев. Шестнадцатилетний парень, который…
— Стучал, — хмуро закончил писатель.
Кручинин поморщился от резкости формулировки.
— Допустим, так, — согласился он после небольшой паузы. — Но ведь стучал-то он, не зная, что стучит.
— Как это?
— Простой деревенский парень, кстати, с небольшими психическими отклонениями, это я сам выяснил, в детстве упал с лошади на голову… Так вот, попадает этот простой деревенский паренек в камеру за пустяковое дело — случайно сжег советский флаг и портрет Сталина в красной комнате, забыв затушить окурок. Он виновен?
— Нет, конечно. Из-за случайности сжег кусок ткани и портрет в рамке, а ему пятнадцать лет вкатали!
— Прекрасно. Так вот, этот паренек воспитывался в духе сталинизма, то есть с несколько искривленными понятиями о добре и зле. А в этом он виновен?
— Да нет, в общем… — замялся автор.
— И вот он попадает к политическим, к вам то есть. Начальством ему внушается, что все вы — преступники, плетущие заговор против Сталина. Наивный, слегка стукнутый на голову и, как мы выяснили, по всем статьям невиновный, он помогает следователю, считая, что исполняет свой гражданский долг,
— Наверное, нет, — сказал автор, но напрягся так, что покраснел.
— Вот видите…
Тут Кручинин выдержал долгую паузу, словно размышляя.
— Я, простите, вспомнил один случай… Сидел такой же вот паренек в усть-колымском лагере. Его тоже подозревали в доносительстве. Так вот, на воле, уже после амнистии, он повесился, потому что не имел возможности оправдаться, то есть снять с себя те обвинения, которыми его осыпали знакомые, прознавшие об этом факте. Ну это я к слову… Василий Колбышев сейчас живет в Москве, у него молодая жена и трехлетняя дочь. Вы сейчас выпустите книжку на Западе или у нас, это неважно. Она прогремит, конечно.
Смущенный похвалой автор слегка потупил глаза.
— Прогремит, прогремит, — уверил его Кручинин. — И вот в ней будет написано, что такой-то такой-то — сволочь и стукач.
— Но он же стучал! — недоуменно поднял глаза автор.
— Стучал. Как факт. Но разве голый факт есть истина? Я могу написать, что Джон Вуд убил несколько людей. Будет ли это фактом? Безусловно. Но будет ли это истиной?
— А кто такой Джон Вуд?
— Джон Вуд — это американский сержант, приводивший в исполнение приговор Нюрнбергского процесса, вешал нацистских преступников. Так я вас спрашиваю, будет ли справедливым назвать его убийцей? С точки зрения факта — да. Но с точки зрения истины — нет, ибо какой же он убийца? Исполнял долг, как он его понимал. Так вот и Колбышев исполнял свой долг, как он его понимал, — стучал. Но стучал по наивности, а не по злому умыслу. А после вашей книжки, где ему посвящена целая глава, после такого тяжелого обвинения он запросто может повеситься. Вы будете содержать его вдову и трехлетнюю дочку-сироту?
Автор растерянно заморгал.
— А ведь вы своей книгой боретесь за истину. Где ж тут истина?
Автор продолжал удивленно смотреть на Кручинина, не в силах что-либо противопоставить что-либо иезуитской логике.
— А при чем тут Достоевский? — выдавил он, неожиданно вспомнив начало беседы.
— При том, что стоит ли счастье мира, да и истина, будь она неладна, одной слезы невинного младенца?
Автор сглотнул ком в горле и прокашлялся.
— Ну, я могу изменить его имя, — тихо сказал он.
— Во-первых, вычислить, кто это, будет несложно. А во-вторых, ну измените вы одно имя в романе, а остальные что? Где же тут принцип? А ведь таких, как Колбышев, у вас мно-о-о-о-го… Или вот у вас допрос заключенного. Применяются пытки, которые никогда не применялись, и…
— Ну это-то вы знать не можете! — с вызовом бросил писатель.
— Ну здрасьте. Были зверства, согласен. Это не секрет. Об этом и Солженицын писал. Но у вас уже не пытки, а просто садизм — отрезают уши, заставляют их есть…