Витенька
Шрифт:
Борис втайне надеялся, конечно, на мальчика, да и Катя хотела сына, и вот оно, как по заказу. Молодец, Катерина. А чего тут чикаться, резинку тянуть, раз, два — и готово. В этом смысле Катя — дай бог, молодец баба. А плакала, дурочка. Чего тут плакать! У Бориса нижняя губа оттопырилась немного, от радости. Он поставил авоську на диван, расстегнул пальто и нашарил в кармане пиджака огрызок карандаша, стал писать на билетике — «Виктор…» Не дописав до конца, услышал за спиной из открывшегося окошка недовольный голос:
— Чего там безобразничаете,
Но Борис дописал до конца и только потом оглянулся. Глаза его улыбались, губа все еще топырилась.
— Вы, мамаша, поздравьте меня, — сказал Борис, — мальчик родился, Виктор, записал на билетике.
— Поздравляю, папаша, а писать не положено. Не самовольничайте.
Борис передал авоську, к своей записке прибавил несколько слов:
«Молодец, Катерина, передавай привет нашему победителю, Виктору, от отца, ну и поцелуй его. Если можешь, напиши, какой он из себя».
Нянечка унесла передачу и пропадала там целую вечность. Провалилась, что ли? Никак не мог дождаться Борис, ходил по приемной, заглядывал в окошко, голову просовывал, глядел. Дождался наконец. Про себя всячески ругался, а когда появилась, наговорил ей много приятных слов. Отойдя в сторонку, развернул бумажку, Катин ответ. Читал каждое слово по два, три раза.
«Ой, Боря, Витек вылитый ты, только совсем почти беленький, как одуванчик, кричит сильно, голова большая, а сосет хорошо».
Хорошо сосет. Это главное.
До самого дома на круглом лице Бориса держалась улыбка. И домой вошел улыбаясь. На вопрос Евдокии Яковлевны: «Как там Катя?» — на молчаливый вопрос дочери, отвернувшейся от учебников и уставившейся на отца, Борис ответил одним разом:
— Витек родился! Виктор!
— Сразу уж и Виктор. Может, как у людей, по деду бы назвали, Михаилом? — сказала Евдокия Яковлевна.
— Никаких дедов! Виктор, победитель! Три килограмма шестьсот грамм, богатырь. А сосет — дай бог каждому.
Обедали весело. Лелька сияла, на отца смотрела сияющими глазами, когда тот рассказывал про эти билетики, про нянечку, доставал из кармана записку от матери и читал.
— Беленький? — сияюще спрашивала Лелька.
— Ну, конечно, беленький, — отвечал отец.
— Все они беленькие, потом потемнеют, — сказала Евдокия Яковлевна.
— И не потемнеет, ни за что, бабушка, не потемнеет, — не соглашалась Лелька.
— Беленький, черненький, главное не в этом, главное — мужик придет, а то я с вами, с бабами, совсем пропаду. Мужик придет, Виктор.
Лелька нахмурилась.
— Вы теперь его будете любить, а меня перестанете.
— Чего выдумываешь?
— Я в книжке читала, это правда.
— Неправда в книжке, мы все его будем любить, и ты тоже. Разве ты не будешь любить братика?
— Буду, — шепотом ответила Лелька. — А когда он придет?
— Мама поправится — и придет.
Поменяли тарелки,
— Подгадал, ко времю пришел, — начал он крякающим, утиным голосом, — в баньку забег, пивка выпил, надо, думаю, мерзавчик захватить, забег в ларек, захватил. Ко времю, значит.
За столиком уплотнились, Борис посадил дядю Колю рядом с собой, Евдокия Яковлевна рюмки поставила, себе тоже. У дяди Коли рука нетвердой была, разливать стал Борис.
— Катерина небось родила уже, — сказал дядя Коля.
— Виктор родился, вчера еще, — важно объявил Борис.
— Она у тебя быстрая. Ишь ты, Виктор, значит. Это ничего, не стесняйся, большим человеком будет. Понял? Точно тебе говорю.
Вошла тетя Поля.
— Ну, чего еще? — спросила обиженно.
Тете Поле подали рюмку. Приняла с угрюмым лицом. Борис на ухо прокричал ей о рождении Виктора. Посмеялась басом, и глаза ласково заулыбались. — Еще чего, — пробасила ласково и выпила вместе со всеми. — Катя ничего? — спросила, бережно ставя пустую рюмку на стол. Борис показал большой палец.
— Ну, слава богу.
— Большой человек будет, — повторил дядя Коля.
— Главное не в этом, — сказал Борис. — Главное, чтоб человеком был. Сосет, правда, дай бог каждому.
Его уже обсуждали, хоть и в глаза никто еще не видел. А он в это время орал в Остроумовской больнице, на большом столе лежал вместе с другими, завернутый в простыню, как в кокон, лежал неподвижно и орал, открывая розовый беззубый рот. Он надрывался от страха и обиды, что его оторвали от матери, от теплой его родины и бросили одинокого на этот страшный стол, где тоже кто-то орет от той же самой обиды.
После обеда Евдокия Яковлевна занялась мытьем посуды, уборкой на кухне, дядя Коля пересел к своему столику, размышляя сам с собой, с тетей Полей обменивался мыслями. Борис стал готовить место для сына, где жить ему. Лелька с великой охотой помогала отцу. С антресолей достали разобранную деревянную кроватку, купленную в декабре еще, поставили между кроватью и диваном. На проволочную сетку положили толстый матрас.
Желтенькая, поблескивающая лаком, пустая, встала она на свое место, и комната теперь заполнилась наконец до отказа. Борис боком протиснулся к окну, где стоял стол, покрытый скатертью, вернулся обратно опять же боком.
— Как, Лелька? По-моему, удобно и ходить можно.
— Очень удобно, папа. — Она смотрела на новенькую кроватку и вся сияла.
— Не рано ли поставили? — сказала Евдокия Яковлевна, войдя в комнату.
— Будем привыкать. Явится, а мы тут уже привыкли, вроде он всегда с нами был.