Виварий
Шрифт:
Эйбрехэм, в ярком горнолыжном наряде и больничных суконных тапках без задников, похожих на лыжи охотников-чукчей медленно двигался в сторону Вивария, слегка опираясь на Станиславу, голова которой иногда появлялась из подмышки гиганта, а впереди невозмутимо сдержанно, как подабает настоящему английскому джентелмену, уверенно вышагивал Фрэт, будто указывал дорогу, и лишь изредка оборачивался, чтоб контролировать события и дистанцию…
— Митя Борщев, — журчала по-английски Слава, вымуштрованная Фрэтом, — ушел от нас… Заявление написал…, сам… Станет служить в хайпермаркете на Соколе… у метро… грузчиком похоже… Тамошние девки-продавщицы в восторге… С Рывкиным, слава Богу, все в порядке…, по пока не выписыват…, наблюдают.
Она вдруг остановилась и стала печалиться, позабыв на мгновение раненного бойфренда, проникаясь,
— Ремонт в Виварии еще не начинали, миленький мой: тебя ждут… Лечащий врач говорит, через неделю сможешь начать ходить по палате… — Она громко рассмеялась, заражая смехом негра, представляя, как удивился бы строгий маленький доктор со второго этажа Цеха, где лежит ветеринар, завидя его, направляющимся в собачник, и спросила бездумно: — Почему ты молчишь все время?
— Не знаю… — Негр посмотрел на Фрэта, ожидая помощи, но тот, занятый собой, часто и сильно, будто любимый наркотик, втягивал в ноздри весенний московский воздух, пыльный и ветренный, немного монотонный и скучный, с привкусом нищего бытия, стекающего из открытых форточек и дверей подъездов близлежащих домов, забегаловок, дешевых магазинчиков, сопровождающего пешеходов, привычно спешащих неведомо куда, чтоб усесться поскорее в маленькой убогой кухне небогатой квартирки или конторы или цеха….
Фрэт вдыхал с удовольствием выхлопы старых автомобилей без катализаторов, поглощающих угарный газ, запахи дешевой больничной еды, лежалых листьев, переживших почти бесснежную зиму, непахнувших ничем подснежников, которые вот-вот должны были появиться в парке… Однако теперь эти запахи все чаще прерывались всплесками хорошо кондиционированных помещений с дорогими отделкой и интерьером, ухоженным персоналом в новостройках вокруг, высоких и престижных, рассчитанных на биглей — будущих богатых и благополучных российских средних граждан…, умных и предусмотрительных…, готовых постоять за себя и свое добро…, и публика, двигающаяся по улицам, несла с собой запахи дорогой одежды, одеколона, мыла…, и он искренне радовался, будто настоящий московский старожил, и доля его стараний в наметившимся прогрессе, не многим ниже, чем у некоторых уважаемых в городе людей… Фрэт вдруг остановился и спросил себя удивленно: — С чем ты сравниваешь нынешнюю московскую окраину, бигль…? С богатым Питсбургом, штат Пенсильвания…? Пару лет назад здесь теснились ларьки с несъедобной пищей, бесполезными лекарствами-дженериками и такой же неносимой одеждой и прочей копеечной ерундой… А случалось и убивали…., мочили порой и также часто, как теперь драят за день полы и стены подземных переходов на Соколе…, — и он двинулся дальше, наслаждаясь Москвой, обществом Авраама и Станиславы, тащившихся сзади, и Елены Лопухиной, поправлявшейся после бандитской нефрэктомии в своем кабинете, куда старательный Вавила распорядился перенести функциональную кровать…, и казалось, что никогда не был так счастлив, как сегодня…, и вдруг учуял привычный запах беды, нерешенных проблем, канцелярский дух, что исходил от следователей, вражеский запах Ковбой-Трофима, а потом все затмил запах предстоящего ремонта Вивария… и оглянулся, чтоб посмотреть на Эйбрехэма и соразмерить его возможности с будущим renewal… [82]
82
возрождение
— Мы не станем делать ремонт, Фрэт, — неожиданно произнес негр, читая мысли бигля. — Легче выстроить новый Виварий, легкий и современный…, а здание отреставрировать и продать… Может по московским меркам Виварий не относится к памятникам архитектуры, но в Питсбурге, штат Пенсильвания, откуда мы оба родом, выстроилась бы длинная очередь из местных богачей, чтобы пожить в таком доме…
— Администрация Цеха настаивает на ремонте, — сказал
— Знаю. Поэтому сохраним целостность здания только снаружи, а внутри поменяем все…
— А деньги? — Фрэт втягивался в дискуссию, привычно забывая про миссию свою служить людям в хирургических опытах, а не обсуждать стратегию ремонта Вивария…, но продолжительное пребывание в Москве, непохожей ни на какой другой город мира, делало свое: он все больше становился человеком из будущего российского среднего класса.
— Деньги дадут американские фонды…, общество защиты животных… Это моя забота, бигль. Понял?! — И поворачиваясь к Станиславе, выздоравливая на глазах и чувствуя в себе нарастающее сексуальное желание, с которым пока удавалось совладать, Авраам сказал: — Мы должны поскорее жениться, дорогая, чтоб легализовать надолго мое пребывание в Москве и получить должность заведующего Виварием, как обещала госпожа Лопухина…
— Я готова, миленький! — сказала Станислава. — Прям сейчас. Поехали! — В таком виде? — удивился негр и посмотрел на суконные больничные тапки.
— У нас очереди в ЗАГС, — сказал Фрэт назидательно, будто осуждал ветеринарову поспешность. Ждать надобно…
— Как бы опять чего не стряслось с нами всеми. — Негр посмотрел на Славу в поисках поддержки, а она, готовая заранее согласиться со всем, лишь послушно кивала головой, неслыша и не понимая о чем они, потому что видела, хоть и в тумане пока, огромные Авраамовы гениталии, наливающиеся силой, выпирающей через тугие прорезиненные плавки, набитый гагачим пухом пластиковый комбинезон и такую же куртку-парку…
Они не помнили, как добрались до пустого Вивария, как вошли в лаборантскую, где обреталась, дежуря по ночам, Станислава и где впервые почувствовала в себе не привычный студенческий пенис, но громадный ветеринаров член, заполнивший ее всю…, без остатка…, и удивлялась, что могла еще дышать тогда… в тот первый раз…
Она судорожно сдирала с себя одежды, недоуменно поглядывая на Фрэта, который не собирался уходить, готовясь смотреть, как занимаются люди любовью: бесстыдно и громко, необычайно возбуждающе и красиво, импровизируя на ходу, и казалось, будто делают что-то самое важное в жизни, не терпящее отлагательства, сильно будоража собачьи душу и тело, и уселся на всегда мокрый и грязный пол…
А Станислава, сбросив одежду и натянув опять сапоги, чтоб не мерзли и не пачкались голые ноги, забывая задернуть застежки на них, отчего голенища некрасиво, но удивительно сексуально волочились за ней, и оглядывая и невидя почти Авраама в горнолыжных доспехах, лишь чувствуя, как рвется наружу его плоть, принялась судорожно искать там привычную молнию и не находила, и терялась, и переступала неуверенно ногами, выпадая стопами из сапог и подворачивая каблуки, пока вдруг не почувствовала, как прошуршал, отброшенный кем-то стеганный перед комбинезона и могучие руки рывком приблизили ее и приподняли, и где-то там вдалеке, на полу, остались сапоги с раздернутыми молниями, и она воспарив, рефлекторно обвила ногами бедра, а руками шею…, и все еще не открывая глаз, словно боясь чего-то, увидала вдруг себя на корте, где была несколько раз с Еленой Лопухиной, наблюдая с восхищением за удивительной, непохожей на другие, прекрасной игрой, в которой главное не сила удара, как говорила мастерица-доктор, но работа тела и ног, и прикоснулась слепая к Абрамовым гениталиям, распаренным и дымящимся в холодном воздухе лаборантской, и перемещая пальцы ощутила неожиданно под руками вибрирующую, как после удара тенисную ракетку с гигантской ручкой, готовую отразить приближающийся мяч, и стала погружаться с головой в увлекательную игру, представляя себя то ракеткой, то мячем, с наслаждением несущимся над кортом, то игроком, прямо на ходу набирающимся опыта-мастерства…
В дергающейся вместе с телом голове Станиславы мелькали быстротечно картины их скромных сексуальных игр-импровизаций в больничной палате, когда ей удавалось незаметно переместить руку свою под серое больничное одеяло с коричневыми полосками в голове и ногах, и, контролируя боковым зрением дверь в корридор, высвободить ненадолго из тугих трусов взапретую Авраамову плоть, которая чуть помедлив, отряхивалась, будто хомячек и начинала расти: сначала медленно и плавно…, а потом вдруг взрываясь твердела, превращаясь из хомячка в свирепого кабана, рвущегося напролом через чащу…, как рвется он сейчас в нее…