Вкус страсти
Шрифт:
— Простите, — сказал Оливер, — я не хотел грубить. Вы хорошо себя чувствуете?
Дэвид кивнул.
— Что случилось? Куда вы шли?
— Прочь.
— Прочь — от чего? Позвольте отгадаю?
Приоткрыв глаза, Дэвид уставился на друга.
— Не отгадаешь. Не в этой жизни.
— Нет? Насколько я понимаю, так сильно расстроить вас может только одно. Что она вам наговорила?
— Ничего.
Дело было вовсе не в том, что она сказала, а в том, что сделала. Леди, дочь графа, не должна быть такой пылкой. Предполагалось,
Возможно, у него и правда пожар в штанах. По крайней мере, определенные части его тела действительно раскалились.
— Что она сделала? — хмуро спросил Оливер, проведя по усам указательным и большим пальцем.
Дэвид сердито уставился на своего друга и оруженосца, чувствуя, что правда, должно быть, написана у него на лбу. Потребность защитить Маргариту, а также предотвратить опошление того, что они только что разделили, придала резкость его тону.
— Ничего. Вообще ничего.
— Но все же что-то случилось! — настаивал итальянец, вопросительно наклонив голову набок. — Тогда что сделали вы?
Дело было не совсем в том, что он сделал, а скорее, в контрасте между его поступками и намерениями. Его план был настолько прост, что казался абсолютно надежным. Он собирался организовать длительную осаду, которая постепенно подорвала бы обороноспособность дамы. Он намеревался начать с убеждений позволить ему еще один невинный поцелуй, подобный тому, к которому он обманом склонил ее в тот вечер, когда получил ранение. Он был уверен: не один день уйдет на то, чтобы у него вышло скользнуть языком в ее рот, и еще больше времени на то, чтобы прикоснуться к ней в другом месте.
Она не должна была отвечать с такой сладостной страстью. У него даже закружилась голова от столь сильной жажды, и он напрочь лишился способности контролировать себя. Дэвид намеревался убедить ее освободить его от клятвы, а не воспылать к нему такой страстью, что оковы клятвы разлетелись при первом же ударе, как плохой меч.
Но он хотел, чтобы они разлетелись! Сильнее всего он сожалел о том, что они вообще существовали. И это было его самым большим позором.
— Ну?
— Что? — Дэвид растерянно посмотрел на Оливера.
— Вы ведь что-то сделали, верно? — прищурившись, заявил тот. — Скажите мне, что вы не… О, да вы это сделали! Сделали же?
Маргарита откликнулась на его ласки так, словно занималась этим всю свою жизнь, внезапно осознал Дэвид. От подобных мыслей у него опять пошла голова кругом. Но почему? Почему? Она ведь должна быть застенчивой и невинной, должна страшиться последствий близости с мужчиной. Вместо этого она, похоже, просто жаждала поддаться обольщению.
Неужели? Неужели именно этого она желала?
Или она намеревалась обольстить его? Возможно, именно это он увидел в ее
— Я похож на полного дурака? — требовательно спросил он, с опозданием поняв, что сказал Оливер. Да, конечно, он это почти сделал. Почти.
— Вы похожи на человека, у которого мир перевернулся с ног на голову. Что произошло потом? Она снова попросила вас жениться на ней? Она попросила вас, и вы сказали «да». Вот и все. Я прав?
— Не будь идиотом. Леди Маргарита не для таких, как я.
Она уже предлагала ему жениться на ней, все верно, но лишь затем, чтобы не дать кому-то другому попытаться заключить с ней брак. Ну и еще, возможно, потому, что не хотела увидеть, как его засасывает в политические игры Генриха. Не то чтобы он думал, что она тревожится именно о нем. Нет. Она просто не хотела, чтобы на ее совести было ранение или смерть какого-то человека, кого конкретно — неважно.
— Генрих так не считает. Он отдал бы ее вам, не будь вы столь благородны и самоотверженны.
Дэвид почувствовал, как его охватывает оцепенение, как его члены становятся твердыми, словно камень.
— Кто тебе это сказал?
— Вы сами, друг мой. — В черных глазах Оливера мелькнула жалость. — Когда у вас была лихорадка, вы бредили. Разве коротышка этого не говорила?
Бредил. При одной мысли об этом у Дэвида внутри все похолодело.
— Не говорила, нет, если ты имеешь в виду Астрид. Леди Маргарита тоже все слышала?
— Она спала, поскольку ухаживала за вами почти без отдыха три дня и три ночи. Когда мы решили, что лихорадка уже миновала, мы с Астрид сменили леди. Мы ошибались.
— Я благодарен тебе за заботу. — Он говорил абсолютную правду, хотя куда большую благодарность он испытывал за то, что Маргарита не услышала его бормотаний. Или услышала? — Это случилось лишь однажды?.
— Насколько мне известно, да.
Дэвид кивнул. Что ж, придется довольствоваться таким ответом: ведь он понятия не имел, что именно тогда сказал. При одной только мысли о снах, в которых она приходила к нему, его прошибал пот.
— Дело в том, что только неуместное смирение мешает вам взять ее, — продолжал Оливер, — смирение и то, что долгие годы вы считали ее столь же недосягаемой, как звезды. Вы должны взять ее и покончить с этим, и тогда мы сможем вернуться во Францию.
— Только смирение и данное мной слово. — Он не признается, что подобные мысли уже начали посещать его. Судьба обычно наказывает тех, кто смеет мечтать о слишком многом.
— Слово, данное в то время, когда вы были зеленым юнцом и считали, что мир прост, что женщины чисты, мужчины храбры, а честь священна. И что с того?
— Я, возможно, изменился, но клятва осталась нерушимой. И леди заслуживает лучшего, чем оказаться использованной и брошенной, словно она не ценнее хорошего обеда с дополнительной порцией сладкого вина.