Вкус яда
Шрифт:
Когда ее после рокового выстрела принесли в этот маленький домик, куда он часто наведывался, когда уложили бережно на диван, она не могла пошевелить даже бровью, что-то сказать ему губами. Он стоял над ее поверженным телом, понимал, что она ничего не слышит. Отдавал распоряжения:
– Созовите лучших врачей! Привезите их сюда немедленно...
Он отдавал, уже по привычке, распоряжения никому, но он знал, что кому это полагается делать, тот слушает, запоминает и не дай бог проигнорирует его эти отрывистые распоряжения.
Ему доложили, когда он был
Это доложил ему личный врач Морель. Он стоял в проеме двери - этот толстый смуглый доктор с жирными черными волосами и протирал свои толстые очки.
Может, единственному человеку этот, сидящий за первым столом Германии человек прощал небрежение в одежде, запахах. Он и сейчас, этот грязный Морель, пах свинюшником и, кажется, этот свинюшный запах распространялся по святому, с железным порядком помещению, но хозяин спокойно спросил:
– Что же, Теодор, она? Что теперь с ней?
– Она так и находится в бессознательном состоянии.
– И вы ничего, Морель, не можете сделать?
– Нет. Ни я, ни другие... Привезите со всего мира лучших медиков, и они, уверяю вас, будут тоже бессильны.
– Я понял так, что у нее паралич нервной системы?
– Да.
– Как это плохо, Морель. Даже вы ничего не можете сделать для нее...
Что заставило фюрера так душевно, с такой надеждой на помощь Юните говорить с этим врачом-алкоголиком, с врачом не нордической крови? Ведь многие даже при Гитлере намекали, что Морель - еврей... На это были свои причины. Года два тому назад Морель прописал своему хозяину (он, единственный из всего окружения, звал Гитлера не _м_о_й_ фюрер, а _м_о_й хозяин) одно из лекарств, не самим Морелем сделанное, но по его рецепту. Попринимав пилюли своего врачевателя, Гитлер вдруг почувствовал облегчение, со временем он стал бодр, более энергичен. Это после нескольких лет мучения! И он стал доверять Морелю.
Эскулап в начале тридцать седьмого года произвел полное медицинское обследование своего подопечного. На Мореля тогда глядели с изумлением: он заставлял капризного и недоверчивого вождя считаться с собой. Беспрекословно фюрер приседал, показывал все места. Он, правда, при этом стеснительно подхохатывал. Стоя перед врачом "в обезьяньей позе", Гитлер выдал ходивший потом среди своих самых близких людей анекдот: так стоит Сталин перед своим народом после того, что сделал со своими военными кадрами.
Морель бурчал: хозяин не должен отвлекаться, он, Морель, нашел, чем болен Гитлер.
– Вы страдаете из-за гастрических проблем и из-за неправильной диеты.
Морель потом записал: левая половина печени Гитлера увеличена, правая почка причиняет боль. Он отметил экзему на левой ноге. Она была, по-видимому, связана с расстройством пищеварения. Об экземе Морель пошутил: у друга его хозяина, Сталина, тоже экзема, и тоже на ноге.
– Откуда, Морель, вы это знаете?
– Гитлер одевал брюки и, прищуриваясь, изучал своего доктора.
– Мой хозяин, я вынужден это
– Х-мы, х-мы...
Тогда и прописал Морель вождю "мутафлор". Всего одну-две капли. И принимать ежедневно. В течение месяца. И лишь после завтрака.
И что же?! Пищеварительная система вождя начала функционировать нормально! Через полгода исчезла экзема! Вождь начал поправляться! Это ли не чудо? Осенью Гитлер пригласил Мореля в качестве почетного гостя на партийное ралли. Сам вождь смог одеть сапоги, избавившись от экземы!
Потому и теперь, когда прошло уже двенадцать дней после выстрела в Английском саду, Гитлер вновь вызывал Мореля для пояснений.
Морель был на этот раз совершенно пьян, но Гитлер снисходительно глядел на безобразную фигуру, кажется, еще более расползающуюся от горячительных напитков.
– Что скажете, Теодор?
– Ничего утешительного, хозяин... И не беспокойтесь!
– Эти двенадцать дней ничего не принесли?
– Хозяин, что вы хотите от этой истерички? Скажем ей спасибо, что она еще молчит... Вы представляете, если бы она заговорила? Она ведь говорила всегда очень много.
Гитлер усмехнулся:
– Морель, я вас спрашиваю, как она себя чувствует? Лучше ли ей?
– Ах да! Нет, не лучше... Лежит пластом... И так ей лежать... Я это знаю... И такого же мнения все. Тут я со всеми согласен.
– Выходит, все ваши старания безрезультатны?
– Да, выходит. И ничего не поделаешь, мой хозяин. Ничего... Я сам ночевал около нее пять суток. Я вводил ей всякое... И надо же было дуре так неудачно бабахнуть в себя!..
– Не говорите так, Теодор. Вы возбуждены алкоголем... И не контролируете себя! Это...
– Да. Да! Я же за нее переживаю. Вы что думаете, мне... не стыдно? Вы хотите, чтобы она поднялась, я стараюсь, а она... Боже упаси! Боже упаси вашего гнева! Что вам стоит меня... меня?.. И за это, и за то... И, конечно, теперь за нее... Но я хотел вам сказать еще тогда, когда привез ее из этого проклятого парка... Я хотел вам сказать: пожалуйста, ищите себе другую идиоточку, которая будет молиться на ваши речи. Если такую найдете...
– Вас что-то не устраивает?
– нервно дернулся фюрер.
Морель испуганно замахал руками:
– Нет-нет!
– Вдруг он поднял голову: - А вас? Вас все устраивает?
Гитлер вышел из-за стола, направился к двери - к эскулапу. Тот вздрогнул, увидя глаза фюрера. Но фюрер сразу опустил взгляд, вынул из кармана носовой платок и закрыл им себе нос.
– Да, да, - зашептал он.
– Вы сегодня ужасно наклюкались.
– И скрипуче прибавил, возвращаясь к столу: - Это вредно, Морель. И опасно. Он постучал пальцем по столу.
– Немцы сейчас все пьют, - пробубнил Морель.
– Потому что война... Это все-таки страшно... А я пью еще за эту вашу истеричку Митфорд, черт ее подери... Не сплю ночей... Что я вам скажу, ее надо эвакуировать. И это в ваших силах... Да, да, да! И не раздумывайте!