Владигор и Звезда Перуна
Шрифт:
В одном, впрочем, Филька был прав. Владигор не забыл Ольгу и пытался найти ее все эти годы. Но отчаянная красавица скоморошка как в воду канула. Двенадцать лет миновало с того дня, как ушла она, не попрощавшись, не сказав, куда и зачем направилась, ничего не объяснив. Ушла, унося с собой их будущего ребенка. Любава пыталась объяснить ее поступок тем, что та не пожелала обременять Владигора браком с простолюдинкой. Он ведь князь потомственный, а она кто?.. Но и Любава была уверена, что Ольга вскоре объявится и что свадьба не за горами. Но вышло иначе.
Владигор поначалу места себе не находил, винил во всем свою нерешительность, потерял сон и аппетит. Но княжеские заботы все настойчивей отвлекали его от сердечных мук. Не подобает могущественному князю Синегорья раскисать на виду у всех,
Он почти свыкся с тем, что никогда больше не увидит Ольгу и не озарится его судьба светом ее любви. Но что-то подсказывало ему, что она жива, и мысль о рожденном ею ребенке — дочери ли, сыне? — неотступно преследовала Владигора, настигая его в самые неподходящие моменты. Вот и сейчас он стал вдруг необыкновенно задумчив. Дометай приписал его состояние своему охотничьему рассказу и втайне был доволен. («Все-таки есть чему поучиться молодежи у нас, стариков».)
Между тем пир становился шумнее и оживленней. Слуги сбивали крышки с пивных бочонков, наполняли вином опустевшие кувшины. Гудочники заиграли веселую плясовую, однако время для плясок еще не настало, и Любава сделала знак к перемене блюд. Двери в просторную горницу отворились, пахнуло ароматным духом из недальней поварской, и прислужники из княжеской челяди понесли гусей на вертеле, заливных молочных поросят, вяленую зайчатину, солонину с чесноком и пряностями, ветчину, щучьи головы с хреном, вареных раков и множество еще всяких яств, при виде которых даже у самых сытых гостей аппетит пробудился с новой силой.
Вновь пошли здравицы в честь князей и воевод Братских Княжеств. Подняли чаши и за Фотия, старейшего воеводу, верного помощника Светозора, сохранившего верность ему даже после гибели Владигорова отца. Старый воин был растроган, глаза его увлажнились.
— Годы берут свое, — обратился он к Владигору. — Пора и мне на покой, князь. Коли объявится недруг, я первый встану на защиту Синегорья. А ныне молодой воевода тебе нужней меня. Его и искать не надо, вон он сидит. — Фотий указал на Ждана, просиявшего и тут же смутившегося своей радости.
— Раз ты сам попросил об этом, — сказал Владигор, — быть по сему!
Тут же были произнесены здравицы новоиспеченному воеводе Ждану. Всем известны были его честность, прямодушие и преданность Владигору, которому он в юности спас жизнь.
Ласковый взгляд Любавы заставил сердце Ждана забиться чаще. От сидевшего рядом с ним Фильки не ускользнул этот взгляд, и он быстро зашептал что-то молодому воеводе, заставив его окончательно смутиться и покраснеть.
Дометий, уже изрядно захмелевший, приосанился, готовясь произнести очередную здравицу и раздумывая, кто из присутствующих ее более достоин. Взор его неожиданно остановился на Грыме Отважном, предводителе лесного племени берендов. Не привыкший к праздничным церемониям, Грым долго отнекивался от приглашения Владигора почтить своим присутствием княжеский пир в Ладоре. И не приехал бы, если б Бажена не настояла, добавив, что и Любава просит о том же. Бажена сама подправила и кое-где перешила его наряд из звериных шкур. Это, впрочем, мало изменило облик вождя берендов. Огромный, на три головы выше всех на пиру, с косматой бородой, закрывающей даже щеки, Грым выглядел таким свирепым и диким, что слуги часто обносили его винами, страшась лишний раз приблизиться к лесному великану.
Дометий, зная о привязанности Бажены к берендам и их вождю, всегда испытывал отцовскую ревность. Но теперь, размягченный вином и дружеской атмосферой празднества, он чувствовал симпатию и проявлял благосклонность ко всем без исключения.
— Грым Отважный! — воскликнул Дометий. — К тебе обращаюсь я. Будь славен твой род! Ильмер в безопасности, пока восточные рубежи его охраняют твои лесные богатыри. Винюсь, коль был я недостаточно почтителен к тебе. Отныне двери моего дома и днем и ночью для тебя открыты. — Он замолчал, решая, следует ли еще что-либо добавить к сказанному. Никто его не прерывал, все с почтением внимали ильмерскому князю. Дометий, покачнувшись, поднялся со своего места и неожиданно для себя обратился к князьям Венедии и Лада-неи: — А вы, Изот и Калин, доколе друг на друга будете дуться? Коль что меж вами было, забудьте и простите. А то глядите, дождетесь у меня, что разлюблю! — Он, словно гневаясь, топнул ногой, вновь покачнулся, и Владигор на всякий случай поддержал захмелевшего князя за локоть. Со стороны это выглядело забавно, кое-кто из молодых хмыкнул, а Изот с Калином, переглянувшись, невольно улыбнулись друг другу.
Возникшую неловкость исправил Грым. Он встал во весь свой огромный рост, ударил себя кулаком в грудь и пробасил:
— Мы не прощаем зла и не забываем добра. Словам твоим, князь Дометий, возрадуются беренды и жизнь положат за тебя и за дочь твою!
Все ждали, что он скажет что-то еще, но немногословный вождь берендов сел так же внезапно, как и встал. После некоторого молчания раздались крики с разных концов:
— За Грыма Отважного! За Изота Венедского! За Калина, князя Ладанеи!
Пир продолжался.
К Владигору приблизился айгурский посланник в лисьей шапке и длиннополом платье, перехваченном широким поясом золотого шитья. Он приложил ладони к груди и низко поклонился:
— Живи вечно, князь! Верховный вождь айгуров, великий Рум, чье имя славится от Рифейских гор до пределов Востока, гордым танцем приветствует тебя!
По столам пробежал удивленный шепот:
— Ишь, не злато-серебро преподносит, не меч с саблею — танец дарит!..
Владигор благожелательно кивнул посланнику и хотел спросить, чего ж сам вождь айгуров на пир не пожаловал. Но тот уже отвернулся и трижды хлопнул в ладоши. Тотчас несколько бубнов начали выбивать ритм воинственной пляски. На середину пиршественного зала выбежали айгурские воины и, притоптывая, высоко вскидывая колени, закружились в хороводе. В образованный ими круг вступил главный танцор. Надвинутая на глаза лохматая шапка сужалась спереди и заканчивалась хищным клювом. На плечах была накидка с широкими длинными рукавами, украшенная вороньими перьями. Птица-танцор сгорбилась и начала подпрыгивать, вглядываясь поочередно в лица кружившихся в хороводе, словно выбирая себе жертву. Широкие рукава плавно поднимались и опускались, и казалось, танцор действительно вот-вот взлетит.
Филька вдруг крепко стиснул локоть Ждана:
— Я ее видел!
— Кого? — не понял тот.
— Птицу эту. В Этверской пустыне. Только она была… двуглавой…
— Таврийское вино следует водой разбавлять, — усмехнулся Ждан, освобождая локоть, — а ты его как воду хлестал. Еще не то привидится, немудрено.
Филька надулся и закусил губу.
Пританцовывающая птица меж тем выбрала себе жертву — воина в желтом плаще, который остановился и словно завороженный ждал свой участи. Бубны забили быстрее. Птица подпрыгнула, из-под черных перьев вылетел кривой нож и вонзился в грудь воина.
Бубны смолкли. Все с ужасом ахнули, вскакивая с мест. Воин стоял, глядя на мелко дрожащую костяную рукоять у себя в груди. Затем сорвал с себя оранжевый плащ, под которым оказался деревянный щит. Вздох облегчения пронесся по столам. Айгуры захохотали и выбежали из зала. Посланник, довольный произведенным эффектом, еще раз низко поклонился Владигору и последовал за ними.
— Ну и танец! — проговорил Дометий, вытирая лоб рукавом. — Не по мне такие зрелища.
Перед их столом возник прислужник с кувшином, собираясь наполнить вином пустой кубок Владигора.