Владимир Чигринцев
Шрифт:
— Это от Татьяны, чтоб Ванька рос молодцом!
Борис недоверчиво глядел на иностранные деньги, Валентина испуганно хлопала глазами.
— Не, не возьму, — угрюмо проговорил он.
— Слушай сюда. — Воля старался донести четко, раздельно и строго. — Это не мои деньги, это Татьяна оставила, я затем и приезжал, чтоб вам передать, такова ее воля, понятно? Греха никакого нет, держите про запас, а будет надо, всегда в Нерехте разменяете.
— Ох ты, Володенька. — До Валентины наконец дошло, что он не шутит и не отступится. — Родной человек, спасибо, теперь не забывай
Мать, сын и отец — все трое — долго еще топтались у крыльца: махали руками, потом дорога пошла под откос, Бобры исчезли из виду.
В Щебетове задерживаться не хотел, но рыжий Николай, у которого во дворе оставлял машину, почти насильно заставил отобедать. Обсудили домашние новости: недавно, не прошли еще сороковины, умерла бабушка.
— Теперь без колдуньи остались, кто вам про мерю напомнит? — печально пошутил Чигринцев.
— Она свое оттянула, нам столько не сдюжить, — серьезно ответил Николай. — Авось, Воля, не пропадем, золотишком поделился бы по-братски! — в который раз вроде в шутку прокричал на прощанье рыжий.
— Иди ты… — Воля подмигнул и тронул машину. И пожалел дорогой, что рассказал, — пойдет теперь гулять легенда, и кто ж поверит, что не было там золота горой. Впрочем, иначе и быть не могло.
Обед здорово задержал Чигринцева, разнежил, клонило в сон — гнать ночью машину по обледенелой трассе уже не хотелось. Решил переночевать в Нерехте, в знакомой гостинице.
7
Пожилая женщина у обочины подняла руку — Чигринцев затормозил. В Москве подвозил мало, чаще всего за деньги, в поездках захватить попутчика считал долгом — время и расстояния были здесь другими, не прежними уже, но и никак не столичными. «Москва — не Россия», — часто повторял Профессор.
Попутчица, как и полагалось по ритуалу, долго благодарила, охала, втаскивая и аккуратно расставляя на заднем сиденье рюкзачок, авоськи, сумищу.
— Что, бабка, в город, как же ты все сдюжишь? — посочувствовал Воля.
— Куда деваться, милый, надо — младшей везу, теперь не укупишь, зарплату три месяца не платят, а у меня все свое.
Бабка оказалась разговорчивая, с такой ехать одно удовольствие. Завладела креслом, аккуратно захлопнула дверь, скомандовала:
— Трогай, мил-человек, вот не чаяла, что подвезут. — С ходу принялась перечислять подарки: картошка, свеколка, морковка, капустка кочанная, баночка (трехлитровая!) квашеной, обязательные соленые грибы.
— Что же ты после Нового года? На праздник бы поехала.
— На праздник своих ртов много, теперь подъели — везу проведать.
Ни обиды, ни досады — естественно, жизненно, так полагалось. С зятем, как водится, отношения натянутые — зять попивал, зато дочка и внучки выходили, с ее слов, прямо золотые. Расписывала гордо, как учатся малые (еще и в музыкальную школу ходят!), и дочка на камвольном комбинате ударница-передовик.
Почувствовав, что нашла
— Недолго баловать осталось — уеду в Германию, кто им гостинца свезет, если только за нами не потянутся.
— В какую такую Германию?
Буднично, как перечисляла подношения, поведала, что старшая вышла замуж за алтайского немца. (Хороший парень, на все руки мастер, водки в рот не берет!) Его старики уже переселились, нашли работу, зовут к себе — весь немецкий корень двинулся, заодно берут и ее с собой.
— Да что ты там станешь делать?
— Как что — руки на месте, голова цела — не пропадем, чего я хорошего здесь видала?
Честно, открыто, никакой истерики, никакой боязни — она жила семейным долгом.
— Лет десять назад так бы не призналась первому встречному, правда?
— Что было — прошло, — заметила мимоходом и с жаром принялась нахваливать: чего там только нет — холодильники до потолка, стиральные машины, горячая вода, свой домик, — но на полуслове осеклась, посмотрела на Волю спокойно и добавила: — Чем здесь подыхать, лучше там пожить. А младшая подумает-подумает, да и приедет, уговорит своего вахлака. Я их знаю.
Решительность и убежденность подкупали.
— Давай, бабка, бесстрашный ты человек, удачи тебе, — попрощался Чигринцев, ссаживая ее на окраине Нерехты.
Взвалила котомки, нагрузилась, весело сверкнула глазами:
— Спасибо, парень, тебе, тебе удачи!
Медленно, приноравливаясь к тяжести, шагнула раз, другой и пошла, внимательно ставя ноги по скользкой, разбитой тропке через поле к пятиэтажным блочным баракам. Воля долго провожал ее взглядом, но бабка не обернулась — поклажа мешала.
8
В Нерехте все оставалось неизменным. В гостинице, в окошечке администратора, углубясь в дешевый детектив, сидела мать-командирша Раиса. Сонно, нехотя, отработанным жестом протянула бланк, явно его не узнала. Воля молча заполнил. Приняла паспорт, сверила фотографию с оригиналом, но ничего, даже тень не промелькнула на безразличном лице.
— Рая, в который селить? — Из подсобки выглянула Надежда: в том же платьице с идиллическим бантом, стрельнула глазками по постояльцу, но, кажется, тоже не узнала или, стесняясь, виду не подала?
Чигринцев не стал напоминать, ему думалось, что встретят, вспомнят сами. Надежда смутилась от его пристального взгляда, опустила глазки в пол.
— Давай в четырнадцатый, только прибери сперва, подождет, чай, не господин, не растает, — вынесла приговор Раиса.
— Конечно, я пока пойду прогуляюсь, — кивнул Чигринцев, проводил взглядом Надежду, но та неверно истолковала:
— Вы не волнуйтесь, я мигом! — Мило уже улыбнулась и припустила по коридору, дробно стуча каблучками.
Ночевать в гостинице резко расхотелось. Булыжная мостовая была сплошной лед. Светили тусклые фонари, смеркалось. Редкие горожане шныряли по магазинчикам на площади. Он побрел бездумно вверх, в горку, и скоро оказался у дверей большого купеческого собора. В соборе шла всенощная.