Власть-2

Гасанов Эльчин Гафар Оглы

–  Знакомься Хасан, это Зелимхан Яндарбиев, экс-президент Чечни.

Мы поздоровались. Чеченец сел рядом. Глаза у него были спокойными, смотрел куда то вдаль. Да я и не обращал особого внимания на него.

Яндарбиев решил помочь нам в Ташкенте, сам напросился. Я спросил у

Саши:

–  Послушай, думал ты когда-нибудь о Христе?

–  О ком?
– переспрашивает он.

–  О Христе? О Богочеловеке Христе? Думал ли ты, как веровать и как жить?

–  Хасан, я понял вопрос. У себя во дворе я часто читаю Евангелие, и мне кажется, есть только два,

всего два пути. Один - все позволено. Понимаешь - все. Если, конечно, суметь, если на все решиться. Ведь, если нет Бога и Христос человек, то нет и любви, значит, нет ничего… И другой путь, - путь Христа… Слушай, ведь если любишь, сильно, по-настоящему любишь, то и убить тогда можно.

Ведь можно?

–  Убить всегда можно.

–  Нет, не всегда. Нет, - убить тяжкий грех. Но вспомни: нет больше той любви, как если за других положить душу свою. Не жизнь, а душу.

Ведь Гитлер убивал евреев из-за любви к своей немецкой нации.

Ататюрк уничтожил армян, болгар, греков, побил всех врагов также из-за сильного патриотизма. А кто не умеет убивать, тот не любит.

Пойми: нужно крестную муку принять, нужно из любви, для любви на все решиться. Но непременно, непременно из любви и для любви. Иначе опять появятся олигархи. А для людей это - путь к рабству. Вот я живу. Для чего? Может быть, для смертного моего часа живу. Молюсь и пpошу у Бога: Господи, дай мне смерть во имя любви. А об убийстве, ведь, не помолишься. Убьешь, а молиться не станешь… И, ведь, знаю: мало во мне любви, тяжел мне мой крест.

–  Не смейся, - говорит он через минуту, - зачем и над чем смеешься? Я Божьи слова говорю, а ты скажешь: бред. Ведь, ты скажешь, ты скажешь: бред?

Я молчу.

–  Помнишь, Иоанн в Откровении сказал: "В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, пожелают умереть, но смерть убежит от них".

Что же, скажи, страшнее, если смерть убежит от тебя, когда ты будешь звать и искать ее? А ты будешь искать, все мы будем искать. Как прольешь кровь? Как нарушишь закон? А мы проливаем кpовь и нарушаем законы Божьи так часто… К пpимеpу - ты. У тебя нет закона, кровь для тебя - вода. Но слушай же меня, слушай: будет день, вспомнишь эти слова. Будешь искать конца, не найдешь: смерть убежит от тебя.

Верую во Христа, верую. Но я не с ним. Недостоин быть с ним, ибо в грязи и крови. Но Христос, в милосердии своем, будет со мною.

Я пристально смотрю на него. Я говорю:

–  Так не убий. Hе совеpшай террора.

Он бледнеет:

–  Как можешь ты это сказать? Как смеешь? Вот я иду убивать, и душа моя скорбит смертельно. Но я не могу не убить, ибо люблю. Если крест тяжел - подними его. Если грех велик, - прими его. А Господь пожалеет тебя и простит. И простит, - повторяет он шепотом.

–  Саша, успокойся, все это вздор. Не думай об этом.

Он молчит. На улице я забываю его слова. Таинственная штука жизнь.

Здесь дьявол воюет с Богом, а поле битвы - сердца людей.

20 января.

Хосиййат всхлипывает. Она говорит сквозь слезы:

–  Ты меня совсем разлюбил.

Она сидит в моем

кресле, закрыв руками лицо. Странно: я никогда раньше не замечал, что у нее такие большие руки.

Я внимательно смотрю на них и говорю:

–  Хоська, не плачь.

Она подымает глаза. Глаза красные и волосы растрепанные. Мне не приятно, и я отворачиваюсь к окну. Она встает и робко трогает меня за рукав:

–  Не сердись. Я не буду.

Она часто плачет. Сначала краснеют глаза, затем опухают щеки, наконец, незаметно выкатывается слеза. У нее тихие слезы. Она садиться мне на колени.

–  Послушай Хоська, разве я когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

–  Нет.

–  Разве я тебя обманул? Разве я не сказал, что люблю другую?

Она вздрогнула и не отвечает.

–  Говори же!

–  Да. Ты сказал.

–  Слушай же дальше. Когда мне станет с тобой тяжело, я не солгу тебе, я скажу. Ведь ты мне веришь?

–  Да, верю.

–  А теперь не плачь. У меня никого нет. Я с тобою.

Я целую ее. Счастливая, она говорит:

–  Милый мой, как я люблю тебя.

21 января.

По русски я говорю хорошо, без акцента. Вчера я был в театре "Еш гвардия". Рядом со мной сидел толстый чиновник, русский по нации, из аппарата Каримова. Такой красный, с потным лицом. Я его видел пару раз по телевизору. Он сопит и угрюмо дремлет. В антракте поворачивается ко мне:

–  Вы где работаете?

Я молчу. Hо спустя мгновенье сам спpашиваю:

–  А вы где?

Он косо посмотрел на меня. Я, не глядя на него, отвечаю:

–  Я турист, из Пекина.

–  Откуда?

–  Из Китая.

–  Пекин? Китай значит? Так-с, так-с, так-с: Врешь ты братец. Ты небось из Казахстана, из Алма-Аты.

–  Да что ты, папаша. Я - казах? Да вы что?

–  А че ж на русском чисто шпаришь?

–  (Улыбаясь) Так ведь я в Москве жил, учился.

Он меня перебил, стал озираться по сторонам.

–  Так-с. В Москве говорит. А в это время у вас в Казахстане террористы уживаются. А теперь, извольте, - к нам, в Ташкент пожаловали. Нет, не позволю я этого.-, последние слова он почти выкpикивает.

Эта фpаза казалось - бы повисла в воздухе. Уже начали собиpаться пеpвые любопытные. Я говорю своему собеседнику:

–  Прошу вас не надо кpичать, люди смотpят.

Hо он упpямо продолжает:

–  В участок его! Может, он опять чеченский шпион или жулик какой. .. Куда КГБ смотрит? Неужели трудно понять, что настоящий чечен всегда с членом в руках. Ха-ха-ха - непpиятно оскаливается он.

Я щупаю в кармане вальтер. Я говорю второй раз, но уже нервно:

–  Прошу вас молчать!

–  Молчать? Нет, брат, пойдем в участок. Там разберутся. Я не допущу, чтобы, значит, шпионы. Нет. За Президента! С нами Аллах!

Я встаю. Я смотрю в упор в его круглые, налитые кровью глаза и говорю громко:

–  В последний раз: заткнись, сука!

Он отворачивается и бесшумно садится. Я выхожу из театра.

24 января.