Власть подвала

Герасимов Сергей Владимирович

– Я столько не выдержу. Если ли шанс подавить восстание?

– Нет. Они уже режут стену рубки.

Я прислушался и ничего не услышал.

– Здесь хорошая звукоизоляция, – сказала машина. – Можно сбежать.

– Как?

– На челноке. Под нами планета, пригодная для жизни.

– Только пригодная или живая? – спросил я.

– Живая.

– Я согласен.

Пол посреди рубки отодвинулся. Под полом был искривленный узкий коридор с блестящими металлическими поручнями.

– Скорее, –

сказала машина. – Еще минута – и в стене будет дыра.

Я нырнул в коридор и крышка задвинулась над моей головой. Еще немного – и я открыл дверь челнока.

– Они уже в рубке, – сказала машина из микрофона; ее голос изменился.

Сейчас они изменят курс. Скорее в кресло! Пристегнись! Как только ты оторвешься от корабля наша связь прервется.

Челнок покачнулся и стало тихо. Зачем она меня спасла? Что ей до человека, до низшего существа? На экранах кругового обзора вырастала планета. Никаких огней, никаких очертаний материков. А что, если меня обманули? Если это мертвый мир?

Челнок опускался со скрежетом который перешел в свист, затем в пронзительно тонкую ноту и сменился тишиной. При остановке челнок тряхнуло, искорежило, растрескало и перевернуло вверх полозьями. Ремни отстегнулись и я едва успел выбросить руки, чтобы смягчить удар. Я свалился на голову и чуть не сломал хребет. Вязкая жижа растеклась по стене. Стена машины отвалилась и я увидел странный мир, который все еще существовал. Существовал, несмотря на то, что внутренний хронометр показывал невероятную цифру: 100000000000000й век.

7

В детстве я был большим авантюристом. Люди, которые знали меня позже моих тринадцати или четырнадцати лет, никогда не верили, если я рассказывал им чистую правду о своем детстве. Несколько раз, по глупости, я оказывался на краю гибели и всегда ухитрялся выкрутиться невредимым. Что я только не вытворял – а все потому, что тогда я ощущал за своей спиной поддержку. Словами трудно объяснить сущность этого чувства – просто нелогичная и даже антилогичная уверенность в том, что в последнюю секунду нечто тебе поможет. И в самом деле, помогало.

Сейчас, падая вниз головой на камни незнакомой мне планеты, в какое-то мгновение я ощутил ту же самую детскую уверенность в невидимой поддержке.

Конечно. Кто-то, неизвестный мне, заинтересован в том, чтобы я остался жив. Не знаю зачем, не знаю надолго ли, не знаю насколько он силен. Но он помогает мне.

А это значит, что у меня появляются лишние шансы на жизнь. До поры, до времени.

Компьютеру нукксов не было никакого резона давать мне челнок. А ведь он старался, а ведь он торопил меня. Он очень хотел меня спасти. Кому-то и для чего-то я еще обязательно пригожусь.

В странном мире сияла странная ночь. В четверть неба тускло

светилось огромное оранжевое пятно с лепестками. Его свет падал на барханы, по гребням которых струился и пел мелкий песок, подсвеченный и похожий на пушок на головке младенца. Совершенно обыкновенно вели себя звезды: они ползали по небу как светящиеся жуки.

Освещение было таким феерическим и непостоянным, что уже на втором километре пути я потерял ориентацию. То здесь, то там среди пустыни торчали полузасыпанные – то ли сооружения, то ли механизмы, то ли скалы. Пройдя мимо седьмого или восьмого я догадался, что иду по кладбищу звездолетов.

Корабли валялись метрах в пятистах друг от друга. Некоторые были совсем истлевшими, другие казались новыми. Я выбрал тот, что поновее и постучался.

Потом обошел вокруг. Корабль казался мертвым. В обшивке зияла такая трещина, что впору вносить и выносить мебель.

Я вошел. Судя по интерьеру, это было изделие одного из очень отдаленных веков. Интересно, работает ли система?

– Место и время старта? – спросил я.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем скрипучий медленный голос произнес:

– Пожалуйста, говорить на интерпланетный волапюк. Я плохо понимать язык.

– Я не знаю интерпланетного волапюка. Говори со мной так.

– Нужная ображец текста, – сказала машина. – Прочитать мне вслух.

– И лопается тонкий поводок, ты чувствуешь неясное волненье, и нервно чувств рифмуешь наводненье в сплетение пульсирующих строк, – прочел я.

Машина ответила в том же духе:

– Добро тебе пожаловать сюда, ко мне давно никто не заходили; соскучилась, но это ерунда, лишь платы исстрадалися от пыли.

Разговор пока не получался. Я перешел на прозу и процитировал несколько отрывков из классиков. Наконец, машина заговорила нормально.

– Место и время старта? – снова спросил я.

– Земля, – послушно ответила машина. – 20001675 год, месяц Януарий.

– Место и время прибытия?

– Земля, 100000000000000й век.

– Земля? Эта планета называется Земля? Та самая?

– Та самая, другой нет. Была еще Земля-2, но она быстро разрушилась от лехеоплопных наложений семнадцатого порядка верности.

– Ну разумеется. Данные о корабле?

– Меня зовут «Веста». Корабль называется так же. Прошу вас сесть в кресло.

Я сел. Кресло было твердым как доска.

– Прошу прощения, – извинилась Веста, – но механизм автоматического принятия каудальных форм уже разрушился. Прийдется сидеть так.

– Ты наверное, очень умная и современная, – сказал я. – Протестируй меня. Я хочу знать кто я такой.

Машина подключила свои контакты. Она думала недолго.

– Ты обыкновенный скарел, – сказала она.