Влечение
Шрифт:
– Это было бы великолепно, детектив. Так и поступим. Номер моего мобильного у вас есть. Буду ждать вашего звонка.
– Тогда решено, мистер Галлахер. Будут новости, я вам сообщу, а сейчас извините, еду в Коди, – детектив поднялся из-за стола, снял с вешалки куртку и набросил на плечи.
– Конечно-конечно, детектив, – Мэтью допил кофе и поставил чашку на стол. – Не буду вас задерживать, да и мне пора, хочу успеть еще сегодня вылететь в Денвер. Спасибо за все, особенно за отличный кофе и хорошую новость. – Жду вашего звонка, – сказал он уже у двери, на ходу застегивая пуговицы пальто.
Уже минуту спустя Мэтью вел машину к отелю “Кроун Плаза”. Надо было забрать вещи, освободить номер, забронировать билет, вернуть машину
Он еще успевал на двухчасовой рейс.
Два часа спустя Мэтью стоял у входа в здание аэропорта и рылся в карманах пальто в поисках визитки Селены. Не найдя ее там, он вытащил портмоне и стал искать там. Да, визитка оказалась в портмоне, хотя Мэтью и не помнил, что клал ее туда. Набрав номер Селены, Мэтью поднес мобильник к уху и принялся слушать гудки.
– Алло, – услышал Мэтью женский голос в трубке.
– Селена?
– Да, а кто спрашивает?
– Мэтью, Мэтью Галлахер, друг Майкла.
– Узнала, Мэтью. Здравствуй.
– Здравствуй, Селена. У меня есть новости о Майкле.
– Какие? – Мэтью услышал нотки нетерпения в голосе девушки.
– Майкл найден. Он сейчас в Коди, в клинике.
– Что с ним? – нетерпение в голосе Селены сменила тревога.
– Я разговаривал с детективом Карстеном. По его словам, Майкла покусал гризли.
– О Боже! Где, Мэтью?
– В Йеллоустоне.
– Я так и знала, так и знала, что он там. Я хочу его увидеть, Мэтью.
– Не получится. Врачи никого к нему не пускают. Детектив Карстен пообещал сообщить, если ситуация изменится. Я буду держать тебя в курсе. Если хочешь, потом вместе съездим к Майклу.
– Да, Мэтью, обязательно сообщи мне. Спасибо, Мэтью.
Мэтью почесал нос; ему послышалось, или Селена действительно заплакала?
– Я позвоню, Селена, обязательно позвоню. До связи.
– До свидания, Мэтью. Жду звонка.
Мэтью спрятал мобильник.
– Эх, милая, – пробормотал Мэтью, когда явственно услышал плач Селены, – что ж ты раньше не плакала? Тогда, может, ничего этого и не было бы.
Мэтью посмотрел на часы. Только час дня. Что ж, у него в запасе есть еще как минимум полчаса. Он даже успеет съесть гамбургер. Мэтью взялся за ручку сумки, открыл дверь и вошел в здание аэропорта.
Майкл сидел на корточках и смотрел, как белая небесная вата, плывущая по голубому небу, цепляет вершины далеких гор на западе. Мысленно он был там, сидел на камне и смотрел на стада бизонов, кочующих по равнинам, видел играющих кугуаров, волков, шныряющих в поисках пропитания, слышал клекот орла, завывания койотов, рычание медведей. Он часто предпринимал такие мысленные экскурсии, побеги в горы, спасаясь – кто бы мог подумать – от навязчивого внимания людей: врачей, медсестер, полицейских и журналистов. Последние отличились больше всего: заглядывали в окна палаты, требовали интервью, фотографий. И так две недели, что он находится здесь, в клинике. Чрезмерное внимание соплеменников давило на него, угнетало до такой степени, что он мечтал о том, чтобы снова вернуться в горы, исчезнуть из человеческого общества, стать никем. Теперь он понимал животных, избегающих любой ценой человеческого внимания. Да от него же с ума сойти можно! Наверное, Майкл и сошел бы, если бы не постоянное присутствие Найры рядом. С каждым днем, проведенным вместе, она ему нравилась все больше. Прогоняла настырных журналистов, а несколько раз не пустила в палату и полицейских. Она заботилась о нем, как мать о ребенке, чувствовала его желания без слов, защищала его, оберегала. Майкл думал, что никогда уже не сможет полюбить, никогда не сможет впустить кого-либо в свое израненное сердце, но с каждой минутой, проведенной с Найрой, он открывался ей все больше, без страха, без опасения быть осмеянным или непонятым.
Когда он в первый раз увидел себя без повязки на лице, подумал, что его жизнь закончена.
Под конец второй недели Майклу разрешили снять повязку с лица. Больше он ее не надел, хотя желание сделать это было огромным. Таким образом он решил бросить себе вызов, превзойти себя, свой страх быть осмеянным, но насмешек не было, возможно из-за того, что он находился в клинике, а не в центре Нью-Йорка или Лос-Анджелеса. Врачи видят подобные уродства часто, им не привыкать, научились сострадать чужому горю, а вот другие – вряд ли им известно, что такое сострадание. В его памяти еще были свежи воспоминания об одном журналисте, который криком “урод” хотел привлечь к себе его внимание, чтобы сделать фотографию. Такие, как этот журналист, его не поймут. К сожалению, подобных людей большинство.
Он помнил, что после того как ему сняли повязку с лица, он пошел к туалет, где было зеркало, долго смотрел на еще не зажившие, глубокие, красно-желтые, как опавшие листья, рубцы – следы от медвежьих когтей, избороздившие правую сторону его лица, от виска до шеи, и плакал, плакал долго, навзрыд, проклинал свою судьбу, клял богов и себя самого, пока не почувствовал на плече, том самом, которое рвали зубы гризли, чью-то руку. Обернулся и увидел Найру. Индианка приложила ладонь к его израненной щеке, будто одним прикосновением хотела вылечить его, посмотрела ему в глаза и сделала то, чего он совершенно не ожидал – отняла ладонь от его лица, поднялась на цыпочки и коснулась губами рубцов, страшных и уродливых, вызывающих омерзение, тошноту, но никак не симпатию. И тогда, будто чудо свершилось, слезы перестали лить из его глаз. Он вдруг понял, что он не одинок на этой планете, что даже среди лжи и лицемерия может вырасти цветок доброты и сострадания. Он помнил, как тогда сделал шаг, обнял Найру и прижал к груди. Сердце его стучало, громко и гулко, но на душе было спокойно и даже радостно. Он знал, что пока Найра рядом, ему нечего бояться жизненных невзгод. Ее любовь к нему – вот его ангел-хранитель, она защитит его от любых напастей, поддержит в трудную минуту и станет крыльями для его надежды, надежды на лучшее, надежды на счастье и любовь…
– Майкл! – услышал он, оглянулся и увидел Найру, бегущую к нему. На лице индианки играла улыбка, длинная толстая черная коса металась за спиной из стороны в сторону.
– Что случилось, Найра?
– Доктор Шелли сказала, что завтра выпишет тебя.
– Это здорово, – губы Майкла скривились в неком подобии улыбки.
Майкл редко улыбался. На то было две причины. Во-первых, рубцы на лице не зажили и часто любое изменение мимики причиняло боль. Во-вторых, слишком зловещей казалась его улыбка, будто скелет осклабился.
Майкл был рад слышать, что его собираются выписать. Он давно просил об этом доктора Шелли, и вот небеса его услышали. Устал быть диковинкой, устал от лечения, хотелось убраться отсюда, залезть в какую-нибудь нору, словно лисица, и зализывать свои раны.
– Завтра мы будем уже далеко отсюда, – будто угадала его мысли Найра. – Мы сядем в тот пикап, – девушка указала на старенький “бьюик” на парковке клиники, который она взяла у отца, – и уедем далеко-далеко, на край света, туда, где тебя никто не сможет найти.