Внуки
Шрифт:
Б. Сучков
Часть первая
ПОРАЖЕНИЕ
I
Звонок.
Теодор Зиндер, классный наставник и преподаватель третьего «Б», как только раздался звонок, достал, по обыкновению, из кармана часы, взглянул на них, покачал головой, точно звонок был для него полной неожиданностью, и продолжал прерванное чтение:
— …итак, доисторическую жизнь германцев, то есть ту эпоху, о которой не сохранилось письменных памятников, окутывал прежде непроницаемый мрак. Весьма распространено было мнение, что то были времена животного прозябания, чуждого духовных запросов и возвышенных требований к жизни…
Из коридора донесся шум голосов. Ученики прислушались.
— Ну, конечно, это третий «А», они всегда кончают первыми. Толстяк Рохвиц — учитель что надо! — Шепот и хихиканье неслись от парты к парте.
Ясно послышалось:
— Старый Греховодник[1], кончай!
Зиндер изумленно поднял хмурое худое лицо, подпертое высоким крахмальным воротничком, стыдливо прикрывавшим морщинистую шею. Тонкие бескровные губы сжались, костлявые пальцы правой руки задрожали — признаки накипающего гнева.
Ученики зорко следили за каждым движением учителя. Они с удовольствием отмечали обычное чередование всех известных им симптомов: сначала удивленный взгляд на золотые часы с механически отскакивающей крышкой, затем последует нервное движение правой руки, поправляющей пенсне, — паучьи пальцы после этого еще долго шевелятся. Левую руку класс видит редко; она обычно остается под крышкой кафедры. Потом учитель судорожно бросает быстрые и строгие взгляды, как бы стремясь подавить ими ропот и шепот в классе. И наконец, раздается возглас, которого мальчики так нетерпеливо ждут:
— Кончили, стало быть. Хайль Гитлер!
Но пока до этого еще далеко. Теодор Зиндер, преподаватель истории и немецкого языка, обязан, по новой инструкции (для учителей истории), сделать заключение, так сказать, практические выводы из преподанного урока.
— Какие же выводы применительно к нашему времени вытекают из общей картины доисторической жизни наших предков?
— Что давно пора отпустить нас домой.
Класс приглушенно засмеялся. Кое-кто оглянулся; мальчики хорошо слышали, что это крикнул Фриц, самый отчаянный, но наряду с Берни и самый способный ученик в классе.
— Грех, грех! Только грех! — сердито проворчал тот же голос.
Зиндер опять поднял голову. Но его гневный взгляд бессилен утихомирить расшалившихся мальчиков. Учитель благоразумно смиряется и во исполнение новой инструкции
— «…в конце ледникового периода, в ту пору, когда нынешняя Германия до самой Среднегерманской возвышенности была покрыта высокими глетчерами, в Северогерманской равнине, постепенно очистившейся от ледяных массивов, появился так называемый охотник на оленей. Он является прародителем северной расы».
Фриц Эльцнер встал из-за парты и подошел к окну. С завистью поглядел на улицу. Мальчики гурьбой выбегали из школы, и не он один, а весь класс слышал доносившиеся с улицы возгласы, смех, вольный гомон сотен голосов. Только третий «Б» еще томится в классе, потому что Греховодник опять не укладывается в положенное время.
— «Впоследствии эта северная раса стала играть ведущую роль в развитии всего человечества…»
Чем больше усиливался шум в классе, тем сильнее дрожала правая рука Зиндера. Но он не поднимал глаз; он читал и читал:
— «…от этой северной расы произошли многочисленные группы индогерманских народов, к числу которых принадлежат персы, индусы, греки, латиняне, германцы, кельты и славяне. А побережье Балтийского и Северного морей стало колыбелью, родиной человечества».
В общем гуле насмешливых выкриков, ругательств, шарканья потонули последние фразы, их уже никто не слышал. Тогда Зиндер хлопнул ладонью по кафедре, и сразу наступила тишина. Спокойно, вежливо, почти тихо, произнес он долгожданное спасительное:
— Кончили, стало быть. Хайль Гитлер!
Громко ругая своего учителя, мальчики выскакивали из-за парт и выбегали из класса. Ранцы и сумки были уложены давно, еще во время урока.
II
Йорген, сын податного инспектора, темно-русый, курчавый мальчик с вздернутым носом и выпяченной верхней челюстью, один из всего класса сидел за партой, роясь в своей сумке. Зиндер уже собрал папки и тетради и сунул их под мышку, как вдруг мальчик медленно, словно нерешительно подошел к нему.
— Господин Зиндер! Я… я хотел вам… я хотел вам что-то рассказать.
Теодор Зиндер положил на узкое плечо мальчика все еще дрожавшую правую руку и спросил:
— Кто вел себя хуже всех?
Мальчик, вздрогнув, попятился и ответил:
— Этого я не знаю, господин Зиндер! — И тихо, точно обиженный, прибавил: — Я же не ябеда.
— Но ведь ты хотел мне что-то рассказать, нет разве?
Мальчик поднял глаза и кивнул:
— Они по-прежнему дружат, господин Зиндер. И шушукаются по углам, и… и говорят плохое о фюрере. Они…
— Кто они? — прервал Зиндер ученика. — И что говорят?
— Ну, Берни Фрезе… — Мальчик судорожно глотнул. — И Виктор Брентен, и Ганс Штирлинг… Ведь они были пионерами, и… и они до сих пор еще болтают всякие недозволенные вещи.
Зиндер поправил беспокойной правой рукой очки. Он в упор посмотрел на мальчика и спросил:
— Какие же недозволенные вещи?
— Дело было так, господин Зиндер. Мы провели в классе опрос. Есть такое постановление, что все пимпфы[2] обязаны в нем участвовать. Надо ответить на вопрос: почему я за фюрера. В нашем классе, кроме этой тройки, все за фюрера.