Внутри, вовне
Шрифт:
— Вот как? Дорси выходит замуж? За кого?
— Ну, конечно же, за Морриса Пелковича! — сказал Монни. — Разве ты не знал?
— За Пелковича? — воскликнула отрубленная голова, широко раскрыв глаза, перед тем как закрыть их навеки.
Я ничего не мог с собой поделать. Мой читатель давно уже знает, что Дорси предстояло выйти замуж за Пелковича, но в тот момент это известие было для меня как гром с ясного неба. Моррис Пелкович? Как! Этот старый жирный пентюх — лет двадцати шести или около того!
— Я уверена, они будут счастливы! — сказала Киска. — Он идет работать в отцовский банк.
Больше я ничего из той сцены не помню. Она для меня завершается словами «отцовский банк» и видом Биберманов,
Когда я, уже около полуночи, вернулся домой, я сразу же снова позвонил в контору Голдхендлера. Трубку поднял Питер Куот.
— Питер! — сказал я сердито. — Где тебя носило, когда я звонил вчера ночью?
— Не помню. Кажется, Гарри проголодался раньше обычного. Ну так что?
— Когда я могу его застать?
— Молодец! Как насчет завтра, в полтретьего дня?
— Годится.
— Здорово!
Когда-то в школе на уроке химии учитель опустил каплю какого-то вещества в колбу, наполненную мутной белой жидкостью, и эта жидкость, как по волшебству, сразу же стала прозрачной, а на дне осел белый порошок. То же самое случилось с известием о предстоящей свадьбе Дорси и Морриса Пелковича. Оно прочистило мне мозги, и в осадок выпало решение встретиться с Голдхендлером.
Пелкович!
Кто мог подумать, что Дорси Сэйбин, моя первая любовь, сияющая снежная королева, недоступная Артемида моего невинного и отчаянного отрочества, кончит тем, что будет регулярна делать «это самое» с толстопузым занудой Моррисом Пелковичем! Ладно уж, что я не сумел ее покорить. Но Пелкович! Какой, значит, прок в том, чтобы учиться на юридическом факультете и лезть из кожи вон, редактируя «Юридическое обозрение»? Чтобы потом пойти по стопам Морриса Пелковича, изгадившего мою мечту? Я вспомнил жуткие слова Вивиана Финкеля: «Вы будете всего-навсего еще одним Моррисом Пелковичем!».
Никогда! Пусть моя утраченная Дорси регулярно делает «это самое» с Пелковичем! Пусть они совокупляются беспрерывно днем и ночью! Пусть они народят еще дюжину толстопузых Пелковичей, гори они синим огнем! Ведь я — ПООЭ-ЭТ! Сначала я был Минскер-Годол, потом я преобразился в Виконта де Бража, а теперь я буду новым Мольером! Может быть, пройдет пять лет, или десять, или двадцать, или даже пятьдесят, но неизбежно настанет день, когда Дорси Сэйбин посмотрит на меня своими душераздирающими голубыми глазами, и ее сокрушенный взгляд скажет, даже если этого не скажут ее губы: «Им должен был стать ты, Дэви. И на самом деле это всегда был ты. Прости».
Так-то и случилось, что я сделал тогда первый сумасбродный шаг своей сумасбродной взрослой жизни. Ученые, которые любят заумные слова, как я люблю мацу, называют такие жизненные зигзаги «стохастическими процессами». Теперь, и только теперь, начинаются стохастические похождения Израиля Дэвида Гудкинда.
Глава 56
Голдхендлер
— У меня назначена встреча с мистером Голдхендлером.
Негритянка в накрахмаленном до хруста форменном платье открыла передо мной дверь. За узким холлом моим глазам открылись настоящие хоромы, роскошно обставленные, с окнами, выходящими на бесконечное зеленое пространство Центрального парка, за которым вздымались небоскребы городского центра. В холле на резной кушетке с прямой спинкой сидела женщина в черном платье, близоруко держа у самых глаз «Братьев Карамазовых» в издании «Современной библиотеки». По виду она была на восьмом месяце беременности; ее огромный живот чуть ли не вываливался на колени.
— Мой муж сейчас спустится к завтраку, — сказала она. — Подождите, пожалуйста, в гостиной.
Завтрак в половине третьего дня? Да, это действительно было похоже на человека, у которого работал Питер. Я прошел в гостиную. Голдхендлер жил в роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба-башни, и гостиная, с окнами в трех стенах, по длине была равна самому этажу. Пол был весь покрыт ковром: ковра такого размера я не видел ни разу в жизни, разве что в музее. Гостиную заполняли старинные столы, кресла, диваны, кушетки, шкафчики, журнальные столики и разные безделушки. С непривычки я был совершенно ошарашен, словно я попал в дом Рокфеллера или в фамильный замок английского лорда. За ониксовым шахматным столиком, уставленным темно-красными и белыми фигурами из слоновой кости, склонились два мальчика, сидевшие на низких полированных стульях. На одном мальчике был бейсбольный костюм, на другом — красный бархатный купальный халат.
— Привет! — сказал тот, что был в купальном халате, на вид лет тринадцати, очень похожий на женщину, читавшую «Братьев Карамазовых». — Это вы написали «Пинкус во веки веков!»?
— Да, — ответил я. Я подошел к столу и оценил ситуацию на шахматной доске — эндшпиль с ладьями и пешками.
— Я поступаю в Колумбийский в сентябре. Когда-нибудь и я напишу университетский капустник. Меня зовут Карл. А это мой брат Зигмунд.
Зигмунд, который был ниже ростом и явно моложе, озабоченно изучал шахматную доску.
— А я в сентябре поступаю в Городской колледж, — сказал он.
Он сделал ход ладьей, который на первый взгляд казался зевком, но, если подумать, это была хитрая ловушка. Затем он взглянул на Карла, покусывая костяшки пальцев. Карл с минуту подумал, затем съел ладью и после быстрого обмена фигурами выдвинул вперед пешку.
— Ты сглупил, — сказал он. — Сдаешься?
Зигмунд покачал головой, крепко сжав губы и не отрывая взгляда от доски.
Я сел в стоявшее неподалеку кресло и взял лежавший на нем журнал «Нью Мэссиз». Передовица, о которой оповещалось на обложке крупными черными буквами, называлась «Рузвельт — гамельнский крысолов капитализма», ее написал Джон Стрэчи. Каким образом коммунистический журнал попал в эту квартиру лордов? А два отпрыска-шахматиста — они что, пускали мне пыль в глаза своими россказнями о предстоящем поступлении в колледж? В комнату заглянул Питер Куот: он был без пиджака и в носках, он поманил меня пальцем, и я вышел за ним в холл. По узкой лестнице, крытой ковром, спустился маленький пузатый человек с редкими волосами, он протянул мне руку. Лицо у него было белое как полотно, а глаза умные и властные.
— Меня зовут Голдхендлер, — сказал он. — Пойдемте выпьем кофе.
Я проследовал за ним в столовую. Мистер Голдхендлер сел во главе длинного стола, покрытого кружевной скатертью. Как я узнал позднее, это был настоящий «Чиппендейл». За столом стояло двенадцать стульев, а накрыт он был на двенадцать приборов — сплошное серебро и фарфор, — и на каждом приборе лежал ломтик персидской дыни. Голдхендлер посадил меня справа от себя, и вскоре все места были заняты. Напротив меня сели Карл и Зигмунд, дальше — маленькая рыжая девочка и Питер Куот. На моей стороне стола сидели три молодых человека. Двое из них, по-видимому, были из рекламного агентства: темные костюмы, узкие галстуки, сколотые булавкой воротнички, тщательно ухоженные волосы, лица типичных гаков; третий был лысеющий парень с тяжелым подбородком и грустным лицом. Он был без пиджака и без ботинок, как Питер, и лицо у него было еще бледнее, чем у Голдхендлера.