Внутри, вовне

Вук Герман

За дверью рокотало крещендо джекобсоновского голоса. Я молчал. Ошинс нервно пыхтел сигарой.

— Тот вор на кресте возник по чистой случайности, — продолжал он. — Знаете, как это произошло? Я сымпровизировал этот монолог как-то на вечеринке. Прямо все придумал на месте. Все были в восторге, они просто помирали со смеху. Ну я и продолжал читать этот монолог на вечеринках, от раза к разу его понемногу улучшая. А потом мне пришло в голову сделать пластинку. Она разошлась больше чем в миллионе экземпляров, и я заклинился на этом воре. Это стало моим амплуа. Я играю его в каждом своем фильме; да вы это и сами понимаете. Но я хочу разрушить этот стереотип в своем фильме о Дрейфусе. Я хочу сыграть Дрейфуса как чаплиновского героя — трогательного, смешного,

непобедимого. И никакого еврейского акцента! Это будет благородный, порядочный человек. А что касается юмора, то смешными будут антисемиты. Они будут чаплиновскими громилами, неуклюжими Аманами. Но я никак не могу себе позволить отказаться от этой куотовской штуки. Джаз обещает мне целое состояние, а мне нужны деньги.

Джаз Джекобсон с ликующим видом выскочил из спальни, его лысый череп аж лучился.

— Мы заполучили Хейфеца для «Моего хуя»! — крикнул он.

* * *

Самолет наконец взлетел, и я сумел хорошо выспаться в своем одиноком джорджтаунском доме. Когда Джен разбудила меня звонком из Иерусалима в шесть утра, солнце уже встало. Голос у нее был веселый: стало быть, день начался удачно.

— Есть надежда, — сказала она.

— Надежда на что? Что она вернется домой?

— Скоро узнаешь. Она отправила тебе письмо.

— Письмо из Израиля дойдет сюда недели через две-три.

— Ты получишь его через два дня. Председатель кибуца Дуду Баркаи отдал его какому-то типу из министерства иностранных дел, который завтра улетает в Вашингтон.

— Так что же там в письме?

Джин заколебалась, потом неуверенно сказала:

— Ты все прочтешь. Там хорошие новости.

— У нее все в порядке?

— Да, хотя она совершенно невыносима. Кстати, о невыносимых людях: твоя мать тоже в порядке. Она заставила меня повести ее в китайский кошерный ресторан. Там она добрых полчаса учиняла допрос метрдотелю, а затем заказала себе горячих каштанов и двойной джин с апельсиновым соком.

— Что это за разговоры про Сандру и Эйба?

— Сандра здесь, рядом. Спроси ее.

— Когда ты вернешься домой?

— Я как раз пытаюсь заказать билет.

Сандра быстро взяла трубку. Она сказала, что нет смысла тратить деньги на трепотню по международному телефону, пока я не прочел ее письмо. А потом можно и потолковать.

— Скажи, что там у тебя с Эйбом?

— Каким Эйбом?

— Брось темнить. Вы что, обручены, или что?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Весь Израиль об этом говорит, и слухи уже перелетели через океан.

— Чепуха!

— Ты с ним не встречаешься?

— Послушай, у тебя сейчас тон, как у мамы. Вчера я не могла доесть свой кошерный «чау-мейн» из-за того, что она мне все время что-то жужжала в уши про приличного американского юриста. Так вот, Эйб снова уехал на военные сборы куда-то на Суэцкий канал. Читай мое письмо.

* * *

Это все, и теперь я возвращаюсь в Белый дом. Что бы там меня ни ожидало, это будет совсем не весело. Ожидают, что вице-президента, который все еще присасывается к своему креслу, как пиявка, со дня на день проткнут насквозь обвинительным заключением. Большое жюри предъявляет обвинения одному президентскому советнику за другим. Чем ближе октябрь, тем больше кажется, что спектакль подходит к концу. Он борется, как тигр, за то, чтобы не передавать специальному прокурору эти свои пленки. Верховный суд соберется первого октября. Если к тому времени президент не подчинится нижестоящему суду, Верховный суд наверняка прикажет ему отдать пленки. Если он не послушается, ему грозит импичмент. Если он послушается и прокурор по особым делам хорошо перекопает все пленки, ему тоже грозит импичмент: так что куда ни кинь, всюду клин. В этих пленках — его приговор. Его песенка спета.

Но я не подаю в отставку. Когда я был в Нью-Йорке, я зашел в свою

контору. Мой младший партнер лезет из кожи вон и делает хорошие деньги. Когда я уйду из Белого дома, я больше ни строчки не напишу об «Апрельском доме». Я это твердо знаю. Мне нравится это писать. Будь что будет, но я дойду до того, что случилось с Гарри Голдхендлером и Бобби Уэбб, и все это изложу.

Глава 59

Выкапывание острот

Две недели испытательного срока у Голдхендлера промчались для меня как две минуты. К моему собственному удивлению, я открыл в себе явную сноровку к выкапыванию острот. Первым делом — через полчаса после того, как я пришел на работу — я отложил в сторону кипы номеров журнала «Студенческий юмор», с которых я было начал. В этих журналах повторялись в разных вариациях сотни одних и тех же анекдотов, и я рассудил, что все они, должно быть, давно уже расклассифицированы. Я проверил и убедился, что так оно и есть. Для тех, кому это может быть любопытно, вот некоторые образчики студенческого юмора тридцатых годов:

ОНА. Где это ты научился так целоваться?

ОН. Я когда-то играл на тромбоне.

Или:

ОН. Дорогая, выйди за меня замуж. Если мы увидим, что сделали ошибку, мы разведемся.

ОНА. Ну, а что мы будем делать с ошибкой?

И так далее.

Роясь в шкафу, я обнаружил большую кипу номеров давно забытого журнала под названием «Истина», который прекратил свое существование где-то в начале века. Пожелтевшие страницы, крошившиеся под руками, были заполнены изображениями женщин в кринолинах и турнюрах и мужчин в цилиндрах и сюртуках; то и дело попадались нелепые рекламы каких-то универсальных снадобий, помогающих от всех на свете болезней. Я начал листать «Истину» просто из интереса. Я хорошо помню первую остроту, которую я оттуда выкопал, — помню потому, что позднее Голдхендлер ею воспользовался. На картинке была изображена весельная лодка; в ней сидели девушка в шляпке с цветами и молодой человек в котелке; он глядел на нее влюбленным взглядом, а ей было явно скучно, подпись гласила:

МАРМАДЬЮК. Увы, Гвендолин, я боюсь, вы считаете меня совершенным простаком.

ГВЕНДОЛИН. О, нет, Мармадьюк! Среди нас, бедных смертных, совершенство встречается так редко!

Этот текст явно нуждался в осовременивании. Я напечатал на карточке:

ОСКОРБЛЕНИЯ:

ОН. Ты, наверно, считаешь, что я — совершенный идиот?

ОНА. О нет, никто не совершенен».

Я, должно быть, перелистал добрых полсотни номеров «Истины», чтобы выкопать оттуда десяток-другой таких жемчужин. Питер куда-то ушел. Мы с Бойдом поужинали вместе с семьей Голдхендлера, и после этого я поднялся наверх и снова засел за работу. Около одиннадцати вечера в комнату вошел усталый Голдхендлер с сигарой в зубах. Он опустился в кресло-качалку и начал просматривать мои карточки.

— Бойд! — позвал он.

Бойд подбежал к столу; Голдхендлер протянул ему карточки. Бойд проглядел их и как-то странно на меня взглянул.

— Откуда ты это выкопал? — спросил Голдхендлер.

Я указал на кипу журналов, громоздившихся подле моего стула.

— Что? «Истина»? Брось это дерьмо.

— Сэр, я их немного сократил. Стиль в те времена был чересчур витиеватый.

Голдхендлер и Бойд обменялись быстрыми взглядами.

— Устал? — спросил Голдхендлер.

— Немного.

— Иди домой.

Я с удовольствием надел ботинки, пиджак и галстук.

— Когда мне завтра приходить? — спросил я Бойда.

— Когда хочешь, — ответил Бойд.

Эта острота из «Истины» попала в пародию на Руди Валли, которую исполнила Марлен Дитрих. Когда она сказала своим глубоким грудным голосом: «О нет, Руди, никто не совершенен», публика захохотала и разразилась аплодисментами, а я был так горд, словно я написал «Мещанина во дворянстве».

День за днем перетасовывая карточки, я то и дело набредал на хорошо знакомые мне старые похабные анекдоты: здесь они имели куда более приличную форму и звучали далеко не так смешно, но это были те же самые шутки.