Внутри, вовне
Шрифт:
Глава 63
Письмо Сандры
Сентябрь 1973 г.
Вчера пришло письмо от Сандры, и когда я его прочел, первое, что мне пришло в голову, была мысль о том, не следует ли мне, не мешкая, уволиться из Белого дома. Письмо было длинное, на четыре страницы, убористо напечатанных на машинке через два интервала; вот оно:
Кибуц Сдэ-Шалом.
Сентябрь
Дорогой папа! Ума не приложу, где кибуц раздобыл этот раздрыганный «Ундервуд»,
Как ты знаешь, я сперва отложила свое возвращение, чтобы послушать лекцию профессора Ландау и закончить кое-какую работу в кибуце. Через две недели после твоего отъезда я села в автобус и поехала в аэропорт, чтобы лететь домой, но почему-то у меня было из-за этого какое-то паршивое ощущение. Когда я вошла в здание аэропорта, я решила — или скорее поняла, — что никуда не улечу. Я спросила служащую за конторкой «Эль-Аля», могу ли я сдать свой билет. Она посоветовала мне не сдавать его, а продлить срок отлета, чтобы я могла улететь, когда захочу. Когда я ей сказала, что остаюсь на неопределенное время и хочу поселиться в Израиле, она мне улыбнулась так, как израильтяне никогда не улыбаются, и направила меня в отдел возврата денег за билеты.
Мне нужно рассказать тебе, что произошло потом, потому что это — еще одна характерная черта Израиля. Мне не хотели возвращать деньги, потому что, дескать, я пришла слишком незадолго до отлета. Девица в этом отделе отлично говорила по-английски, но упряма она была как баран. Она все повторяла и повторяла одно и то же: «Эйн ли самхут». Когда я уже совсем осатанела и спросила ее, что это значит, она сказала: «У меня нет самхут», что было понять ничуть не легче. В конце концов мы стали орать друг на друга: я кричала, что хочу поселиться в Израиле, а она вопила, что у нее нет этого проклятого самхута.
На крик пришел какой-то тощий брюнет и спросил, в чем дело. Я объяснила, и он мне улыбнулся той же необычной улыбкой, что и эль-алевская служащая, и меня куда-то повел. Там у меня взяли билет и выдали мне пачку израильских денег. Он спросил меня: «Вы действительно хотите переехать в Израиль? Вы что, с ума сошли?». А затем он спросил, где я остановилась и что я делаю вечером. Он, кажется, очень огорчился, когда я сказала, что собираюсь вернуться в Сдэ-Шалом. Он сказал, что это ведь очень далеко и там все чокнутые, но что вообще-то это очень приятное место.
Эйб Герц мне объяснил, что самхут значит «полномочия». Он говорит, что израильские учреждения кишмя кишат людьми, у которых нет самхута. Их называют пакидами — то есть чиновниками; а израильское чиновничество собирательно называют «Пакидстаном». Эйб говорит, что бюрократия — это проклятие Израиля. Из-за бюрократии он в свое время уже готов был все бросить и вернуться в Америку. По его словам, единственная надежда — что
Из аэропорта я поехала в Иерусалим, чтобы повидаться с бабушкой. Там мне нежданно-негаданно пришло в голову остаться у нее ночевать, и она весь вечер рассказывала мне всякие истории из времен своей юности. Даже когда мы уже легли и погасили свет, она все еще продолжала говорить.
Она когда-нибудь рассказывала тебе о Бостонской резне, которая была у них в Минске? Царь объявил какие-то послабления по отношению к евреям, и минские евреи высыпали на улицы, чтобы это отпраздновать. Тут появились казаки и стали стрелять по толпе. Бабушка была там, ее сбили с ног и чуть не затоптали до смерти. Потом, очнувшись, она вползла на главную площадь, и, по ее словам, вся площадь была покрыта трупами; когда она вернулась домой, ее там уже считали погибшей. Она сказала: «В тот день — единственный раз в жизни — мне было страшно. Тогда-то я и решила уехать в Америку. До того я никогда ничего не боялась, и после этого я тоже никогда ничего не боялась. Я хочу, чтобы ты это знала».
Я ей верю. В этом отношении бабушка напоминает израильтян. Они никогда ничего не боятся. Они озабочены угрозой со стороны египтян и сирийцев — то есть озабочены мыслящие люди, а у остальных просто шапкозакидательские настроения, но из-за того, что у них есть возможность себя защитить, им — как бы это выразить? — сам черт не брат. Это — первое, что мне понравилось в Эйбе Герце. У американских евреев этого нет; и, прости меня, у тебя, несмотря на весь твой военный опыт, — у тебя тоже этого нет.
Когда я сказала бабушке, что хочу поселиться в Израиле, она заявила: «О, я знала, что этим кончится. Тебе нравится этот американский юрист». Это черт знает что! Мне казалось, что я сумела убедить маму, что дело не только в этом. Не знаю, удастся ли мне убедить тебя, но это уж твоя забота. Кстати, сам Эйб к моему решению относится двойственно. Его очень беспокоит угроза войны. Но я вижу, как он приободрился, когда я ему сказала, что сдала билет. Он сказал: «Я и раньше знал, что ты дура, а теперь я вижу, что ты еще глупее, чем я думал». Но сказал он это с такой интонацией, что мне было очень приятно.
Если, невзирая на все трудности, я сумею найти здесь свое место, я, конечно, буду скучать по Америке; в этом меня убеждать не нужно. Я терпеть не могла войну во Вьетнаме и этого подонка, на которого ты, чего я никак не могу понять, работаешь в Белом доме. Бог свидетель, ты заставил меня осознать свое еврейство, ты это в меня впихнул, но в результате у меня развилось чувство противоречия, которое пропитало все мое мировоззрение. Твой друг Питер Куот очень точно выражает то, что ощущает мое поколение. В нашей радикальной братии мы, евреи, выступающие против сионизма и против Израиля, придерживаемся, как сказал бы отец Эйба, «политики куотовской школы». Поверь, это естественно для тех, кто недоволен тем, что, по несчастному стечению обстоятельств, он родился евреем в Америке.
Теперь, когда я кое-что знаю об Израиле, я понимаю, что эта страна представляет собою социально-политический лабиринт, не похожий ни на какое другое явление, известное политологам. Поэтому я потеряла интерес к своей магистерской диссертации, да и вообще к какой бы то ни было диссертации, хотя Эйб убеждает меня продолжать научную работу. Он говорит, что если я останусь в Израиле, я, может быть, смогу пойти преподавать и наличие магистерской степени от университета имени Джонса Гопкинса «украсит» мою анкету.