Внутри, вовне
Шрифт:
Мама стояла насмерть. Половина!
Мистер Майкле вздохнул и уступил один доллар. Мама подняла свою цену на полдоллара. Позиции сторон все еще были довольно далеки друг о друга. Последовал долгий спор, шум которого часто перекрывал грохот надземки, а я тем временем стоял, рассматривая свое отражение с трех разных сторон, и, чтобы убить время, сравнивал два своих профиля. Наконец, тяжело дыша и хватаясь за грудь, мистер Майкле прохрипел, что он хочет покончить с этим делом и поэтому скажет свое последнее слово, и он снизил цену еще на доллар.
— Ладно, Дэвид, —
Придерживая руками брюки, я снова поплелся в примерочную. Мистер Майкле со слезами на глазах начал умолять маму взять костюм в подарок. Он действительно плакал, из его печальных глаз катились самые настоящие крупные слезы, которые он вытирал носовым платком. Это было очень грустное зрелище. Чтобы его утешить, я сказал:
— Это не важно. Мне все равно не нравится цвет.
— Цвет? Что плохого в этом цвете? — всхлипывая, спросил мистер Майкле. — Это замечательный цвет. Все студенты носят костюмы такого цвета.
— Снимай костюм, Дэвид, — сказала мама.
— Дэвид, окажи мне услугу, — со стоном сказал мистер Майкле, взяв меня за локоть. — Выйди на улицу и посмотри, как этот костюм выглядит при дневном свете. Это очень приятный цвет.
Он вывел меня из магазина. Под эстакадой надземки дневного света было не густо, но, как бы то ни было, там костюм выглядел еще хуже. Теперь я заметил, что на нем были лиловые полоски не одного, а двух тонов, одни чуть бледнее других, отчего создавалось впечатление, будто костюм грязный.
— Мне не нравятся костюмы в полоску, — сказал я.
— Что? — закричал мистер Майкле, потому что как раз в это время на верху загрохотал поезд.
— Я терпеть не могу костюмы в полоску, — закричал я в ответ.
В этот момент в дверях появилась мама.
— Подожди меня здесь, — прокричала она мне. — Я пойду позову Морриса Эльфенбейна.
У мистера Майклса и без того лицо было далеко не румяное, но теперь оно утратило какую бы то ни было краску. С видом приговоренного к смерти мистер Майкле жалобно сказал:
— Эльфенбейна? Зачем Эльфенбейна? Миссис, прошу вас, не нужно Эльфенбейна.
Но мама уже исчезла за углом.
— Насчет полоски ты не прав, сынок, — наставлял меня мистер Майкле, пока мы шли обратно в магазин. — Костюм в полоску — это самая последняя мода. Сейчас все носят костюмы в полоску. Можешь брать этот костюм, можешь не брать, но если ты действительно хочешь выглядеть как студент, нужно носить костюм в полоску.
Он сел за облезлый письменный стол и стал, вытирая платком глаза, что-то писать в толстом гроссбухе. Я примостился на каком-то ящике, ибо ходить в спадавших брюках было опасно. Прошло несколько минут и несколько поездов — и в магазине появилась мама вместе с Моррисом Эльфенбейном.
Я хорошо знал Эльфенбейна, потому что он часто приходил к нам, когда папа устраивал у себя заседания синагогального совета. Кроме того, по праздникам он был у нас в синагоге главный «баал тфила» — то есть непрофессиональный кантор. Когда, накинув на голову талес с серебристой каймой и раскачиваясь из стороны в сторону, он в Йом-Кипур
я вам говорю, не нужно было знать иврита, чтобы вас всего пробирала дрожь. Он был изумителен.
Изумителен он был и сейчас, но это был совсем другой Моррис Эльфенбейн — не Эльфенбейн-кантор и не Эльфенбейн из синагогального совета. Теперь Моррис Эльфенбейн вошел в магазин мистера Майклса, как матадор на арену: глаза у него горели, он весь рвался вперед — на быка, чтобы поразить его с первого удара. Но со столь же решительным видом поднялся ему навстречу и мистер Майкле: это был отважный бык, понявший, что наступает его смертный час, но готовый встретить удар бестрепетно, с открытыми глазами и высоко поднятой головой.
Поединок длился недолго, и велся он на таком скороговорочном идише, что я едва успевал следить за смыслом. Вопрос о том, нравится мне лиловый костюм или нет, даже не обсуждался. Конечно же, мне предстояло носить этот проклятый лиловый костюм. Едва лишь Моррис Эльфенбейн вышел на арену, стало ясно, что исход боя предрешен. Для зрителей интерес был только в том, какими средствами Моррис Эльфенбейн прорвет оборону своего противника и когда именно он нанесет последний, завершающий удар. Мама оценивала мастерство атакующего с нескрываемым удовольствием. Мистер Майкле уступил еще доллар, и еще один, и еще полдоллара. Как вы понимаете, оба они были вполне зажиточные коммерсанты. Наконец запрашиваемая цена почти приблизилась к той, которую с самого начала предложила мама.
Конечно же, сам Моррис Эльфенбейн с этого ничего не имел. Он и мистер Майкле схлестнулись в состязании, древнем, как Вавилонские зиккураты, и в то же время животрепещущем, как только что выуженная рыба. Когда Эльфенбейн вонзил клинок по рукоятку, повергнув Майклса на колени, у того уже был совсем не такой печальный вид, как раньше: в этот отчаянный миг глаза его сверкали боевым огнем.
— Он же просто смешон, — сказал маме Эльфенбейн, когда все кончилось, и победоносно пожал своими широкими плечами, полуобернувшись к двери. — Ну, я пошел в свою лавку. Вези малыша домой.
— Ладно, Эльфенбейн, — простонал сраженный Майкле, признавая победу более сильного противника. — Будь по-твоему.
Эльфенбейн тут же повернулся и пожал руку Майклсу, у которого вид все еще был трагический, но в то же время как бы и довольный — как у Гамлета, который, после того как его только что убили, встает и кланяется публике. Майкле выдержал характер: он сокрушенно покачал головой, глядя на маму, и сказал ей, что она сделала самый выгодный гешефт в своей жизни; в это время она уже выписала ему чек, и он, улыбаясь, упаковывал костюм. Я подозреваю, что он уже много лет спал и видел, как бы наконец сбыть этот костюм, и теперь он был счастлив. Но, во всяком случае, Эльфенбейн позаботился о том, чтобы Майкле выручил за этот костюм как можно меньше.