Внутри, вовне
Шрифт:
В день свадьбы, когда я околачивался в холле, ожидая дядю Йегуду и провожая от подъезда к лифту растерянных Борисовых дядюшек и тетушек мимо величественно невозмутимого Пата, я мучительно думал о том, как мне решить свое собственное затруднение. Свадебная церемония была назначена на три часа дня. А вечером мы с Дорси собирались пойти на день рождения Киски Ольбаум, и я должен был заехать за Дорси в шесть часов. Церемония свадьбы должна была занять часа два, так что, как мне казалось, к пяти часам я вполне смогу улизнуть из дому. Хоть впритык, но я считал, что успею.
И надо же — как раз в тот день по всему Восточному побережью разразилась
— Мистер Дэвид, для вас телефон! — позвал меня лифтер Хесус.
Я поехал вместе с ним наверх и попросил Ли высматривать в окно дядю Йегуду.
— Дэвид! Это Дорси. Дэвид, мне кажется, у меня грипп. Я себя очень плохо чувствую. Разве по голосу не слышно? Я квакаю, как лягушка.
Как мне казалось, по ее голосу вовсе не было слышно, что она плохо себя чувствует. Правда, она очень старалась квакать, как лягушка, но у нее это неважно получалось. У меня отлегло от сердца. Я отлично понимал, в чем дело. Назавтра ей предстояло сдавать экзамен по истории, а Дорси всегда была закоренелая отличница. Погода стояла такая, что хуже некуда, а на день рождения к Киске Ольбаум нужно было целую вечность тащиться к черту на рога — сначала на метро, потом на трамвае, поэтому Дорси решила остаться дома и заниматься.
— Ну, что ты, Дорси, судя по твоему голосу, ты вполне здорова! — Виконт де Макиавелли, опытный ловелас, моментально оценил обстановку, чтобы обратить ее себе на пользу. — Прими аспирин. Я как раз выезжаю. Ровно в шесть я буду у тебя.
— Дэвид, я не смогу пойти на эту вечеринку.
— Ты не хочешь со мной встречаться? Снова?
Недели за две до того она уже отменила назначенное свидание. В те годы приличная еврейская девушка не отменяла двух свиданий подряд, если она не собиралась порвать со своим парнем.
— Дэвид, ну что ты так? Мне правда очень жаль.
— Ладно, Дорси, будь по-твоему. Но на курсовой бал ты со мной пойдешь?
— Что? На курсовой бал? — застигнутая врасплох, Дорси забыла, что ей нужно квакать. — Но это же будет еще Бог знает когда! Я даже точно не знаю, на какой день он назначен.
— На семнадцатое февраля. Я вхожу в организационный комитет.
Дорси колебалась. Обещание насчет курсового бала было принято соблюдать почти так же свято, как обещание насчет
— Дэви, мне правда очень плохо! (Ква, ква, ква.) Позвони мне на будущей неделе.
— Послушай, Дорси, если ты не хочешь больше со мной встречаться, то так прямо и скажи. Может быть, потому что ты меня старше, или между нами что-то не так, или…
В этот момент Ли завопила:
— Вон идет енотовая шуба!
— Мне не нравится, когда ты такой, как сейчас! — воскликнула Дорси голосом, звонким, как колокольчики. — Но уж ладно, будь по-твоему! Я пойду с тобой на курсовой бал. Ты доволен?
— Отлично, Дорси! Пока!
Я повесил трубку и опрометью кинулся к лифту.
Под навесом у подъезда топтался несомненный дядя Иегуда — в енотовой шубе, с седой бородой, все как положено, вместе с тетей Розой — совсем седой, но все еще симпатичной. Однако Йегуда не устраивал никакого скандала. Если меня не обманывали глаза, он вступил с Патом в дружескую беседу.
— А вот и ваш племянник, раби, — сказал Пат, увидев меня. — Он проводит вас на свадьбу. Спасибо за приятную беседу, сэр! — и Пат изящно коснулся двумя пальцами обшитых золотой тесьмой полей своей шляпы.
— Можешь себе представить? Этот гой принял меня за раввина! — сказал дядя Йегуда на идише, когда мы вошли в холл. — А что? Я ведь и вправду мог бы стать раввином, если бы захотел. Очень приятный гой!
Дело было, не иначе, в енотовой шубе. Пат знал, что у нас в семье уже есть один раввин — «Зейде». «Зейде» ходил в длиннополом пальто, отороченном мехом, с меховым воротником и меховыми манжетами. И вот тут появляется Йегуда — весь такой вальяжный, в енотовой шубе, да еще и с бородой. А верующий ирландец Пат питал глубокое уважение ко всем священнослужителям.
— Стать раввином! — сказала тетя Роза, когда мы ехали в лифте. — Тоже мне раввин! Нью-Йоркер-Илуй!
Дядя Йегуда грубо обругал тетю Розу на идише, а идишные ругательства и вправду бывают очень грубыми, поэтому я его слов переводить не буду. Папа уже стоял на лестничной площадке, готовясь обняться со своим братом. Дядя Йегуда великодушно дал себя облобызать, в то же время бормоча вполголоса что-то о векселях и виктролах. Ли схватила меня за руку и отвела в сторону.
— Дело пахнет керосином! — сказала она. — Может быть, свадьбы и вовсе не будет. Я не шучу.
— Что случилось?
Она потащила меня в родительскую спальню. Но войти туда не было никакой возможности: там яблоку негде было упасть из-за столпившихся женщин, стоявших вплотную друг к другу. Так как это были большей частью еврейские домохозяйки родом из старого галута, а они обычно маленького роста, я мог все видеть поверх голов. В центре спальни стояли Фейга и мама, кричавшие друг на друга так оглушительно, что их голоса перекрывали весь гомон. И над всей этой колышущейся женской массой высился «Зейде», стаявший между мамой и Фейгой. Фейга, в синем шелковом платье, с голубой фатой, сдвинутой на затылок, выглядела очаровательно, хотя лицо у нее было цвета спелого помидора. Мама, вся увешанная драгоценностями, в шелку и в кружевах, внешне казалась спокойнее Фейги, хотя это никак не отражалось на звучности ее голоса.