Внутри
Шрифт:
– Сэнди, милая, когда я сюда ехал, я планировал начать свою речь практически с этих же слов.
– Сюда – это, я так понимаю, в мою студию?
– Да, я в студии, а ты где?
– Я еду домой. Мне… то есть нам, надо собрать все свои вещи…
–…и бежать без оглядки… – подхватываю я.
–…бежать туда, где никто нас не сможет найти…
–…и никого не предупреждать…
–…да…
Молчание.
– Ты так же, как и я, сошел с ума? – спрашивает Сэнди со странной смесью шока и облегчения
– А у тебя что произошло?
– А у тебя?
Молчание. Я думаю, и думаю долго и сосредоточенно. И знаю, что моя Сэнди на том конце провода думает тем же образом.
– Это не телефонный разговор. Нам нужно встретиться. Ты в трамвае?
– Нет, в такси.
– Где ты сейчас?
– Уже на Вашингтон-стрит. Сейчас приеду, заберу наши вещи, и…
– Нет, – перебиваю я. – Возвращайся в студию. Все вещи у меня…
– Как ты догадался?..
– Не знаю, с нами происходит одно и то же безумие, наверное и идеи в наши головы приходят одни и те же. Возвращайся обратно, Сэнди, в нашем доме слишком опасно…
– А как же Гейси?..
– Гейси тоже у меня.
Сэнди, очевидно, поражается, что я не оставил пушистого засранца в домике на Пасифик Хайтс.
– Почему опасно? – спрашивает она тихим голосом.
– При встрече, дорогая, я расскажу тебе все при встрече! – Я нервничаю, хотя до этого дня в обществе Сэнди всегда держался самоуверенно.
Мне на глаза попадается пепел, я спрашиваю о нем у Сэнди.
– При встрече, дорогой, я расскажу тебе все при встрече.
Сэнди вешает трубку. И мне остается надеяться, что внетелесный придурок не посмеет вселиться в тело моей Сэнди.
– Что случилось? – Сэнди очень волнуется – то есть выглядит так, как выглядит человек, который не может разобраться с заусенцем на мизинце.
Я не боюсь показаться Сэнди придурком или просто сумасшедшим – порою я даже стараюсь таким показаться – но чувствую, что не способен рассказать все как есть именно сейчас. Я прошу Сэнди рассказать о пепле на полу.
Сэнди смущается – то есть выглядит так, как выглядит человек, которому очень скучно.
– Я сожгла все свои картины.
Она достает сигареты, тоже "Clyde's Heaven", только женские – пачка в форме розового гробика. Моя Сэнди, конечно, ждет от меня осуждения или, как минимум, укоризненного покачивания головой – по поводу картин, конечно, не по поводу сигарет. Я тоже не прочь покурить, поджигаю тонкую сигарету Сэнди зиповской зажигалкой и поджигаю свою.
– И "Последнее человечество" я тоже сожгла, – говорит Сэнди и говорит так, словно бы жаждет получить от меня порцию осуждения, и эта фраза как нельзя лучше способна удовлетворить эту жажду.
Конечно, я бы как-нибудь отреагировал на это известие, если бы сегодня не убил
И что-то внутри вынуждает меня рассказать об этом вслух.
Тонкая сигарета будто примерзает к тонким пальцам. Спокойствию Сэнди позавидовали бы дзен-буддисты – это значит, что моя Сэнди очень и очень потрясена. Я понимаю, что моя Сэнди была бы рада подумать, что это какой-нибудь жестокий розыгрыш, но что-то не связанное с ее желанием и волей мешает ей так подумать.
Сэнди молчит, а я говорю, и говорю вполне осознанно:
– А ранее кто-то подкинул на наш серый ковер мозги. В тот же день Клэр пыталась мне подрочить, пока мы ехали к ее картотеке с рабами. Она избила себя, затем ее избил какой-то хипстер, затем хипстер избил себя, затем кто-то избил меня. А затем я очнулся подвешенным на пентаграмме, и незнакомая женщина спрашивала у меня, хочу ли я есть, и пытала меня воском до тех пор, пока я не дал правильный ответ на этот вопрос.
Я смолкаю и смотрю на Сэнди. Она спокойна как и прежде – стало быть, уже после моей фразы про убийство Пауэрса ее потрясение достигло предела.
– После мы с тобой поехали к Папочке. Мисс Занудство стала домогаться меня, и в один момент она заявила, что Пауэрс находится у себя дома, хотя Пауэрса дома я ни разу не заставал. Клэр не ошиблась, Пауэрс действительно был дома. Он, кстати, успел сказать, что искусствоведа посадили в тюрьму из-за связи с мафией – искусствоведа уже не получится обвинить в наших бедах. Но все это уже не важно – важно, что я убил Пауэрса, воткнул в его глаз вилку и не понимаю, почему оказался способным на такое.
Затем я себя поправляю:
– У меня есть одна версия, но прежде, чем я ее озвучу, я должен узнать, что именно побудило тебя сжечь свои картины.
Сэнди говорит, говорит спокойно, но медленно, словно бы сомневается в том, что говорит:
– Мне… мне показалось это правильным. Я была уверена в том, что делаю. Я думала, что ради этого я и рисовала все свои картины – ради того, чтобы их сжечь. А сейчас… когда говорю с тобой… когда думаю обо всем этом… я же не могла все это совершить, правда?
Сэнди задает вопрос с надеждой.
Я не отвечаю – я знаю, что порой Сэнди впадает в творческие истерики, но даже если перемножить все ее истерики, то получившейся величины все равно бы не хватило для того, чтобы в голову Сэнди пришла мысль предать огню все свои картины.
– Ты не мог никого убить, – говорит Сэнди. – Я не могла сжечь картины. Однако… – Она указывает на пепел. В студии, кстати, гарью не пахнет, пахнет как обычно, красками.
– Ты сожгла картины, но затем ты хотела, так же, как и я, забрать все наши вещи. Зачем?