Во имя твое
Шрифт:
— Старый бог, я отдаю тебе лучшую овцу в стаде! Ее зовут Мохнушка и с нее в прошлый сезон собрали почти стоун шерсти! — Громко провозгласил он и с гордостью расправив тощие плечи широко улыбнулся безразлично глядящему на него со ствола дерева оскаленному в злобно-веселой усмешке лику. — Это самая большая и жирная овца в деревне! Старый бог, я принес тебе самую большую жертву, какую смог найти! — За горизонтом опять громыхнуло. Будто недовольно. Ощущение сверлящего спину тяжелого взгляда усилилось. Дорди истерично захихикал, пастуха начала бить нервная дрожь. Окровавленные пальцы подростка сжались в кулаки. — Дай мне!.. — Голос Полбашки сорвался и он закашлялся, давясь как всегда не вовремя потекшей из носа слизью. — Дай мне свою дочку… — Прохрипел он наконец с трудом восстанавливая дыхание. — Я знаю у тебя их много. Дай одну. Ты не думай. Я не тать какой или любодей городской… И не голь перекатная. Я старосты поселка братов сын… Ну бывшего старосты… И батька у меня умер… Но дом остался. И хозяйство… Двор, то есть. Но и дом, ежели подновить, хорошим будет. А скотину я заведу. Дай мне дочку старый бог. Мне так, чтоб оженится с ней можно было… Чтоб сильную и работящую… И здоровую… Хозяйство веси — здоровая нужна. Чтоб ратному делу была обучена и советом мудрым могла помочь… Так что дурную не надо… Я это, хочу… Ну чтоб… как в том сказе… что старик
Ему было почти шестнадцать. И все его сверстники уже давно резали из купленных на ярмарке цветастых платков нарядные ленты и уходили ночами в лес. Некоторые даже успели найти себе зазнобушку по сердцу, посвататься и уже всерьез готовились к свадьбам. А вот ему не везло. Да и как тут повезет, если все в деревне от старших мужиков до маленьких детей над тобой смеются и издеваются? Уродцем и лягушатиной тебя обзывают. Говорят, что у тебя в голове ума меньше чем у рыбы. Вот девки нос и воротят. Даже вдовица Кирихе, что говорили, за большую крынку молока или дюжину яиц, приворотное зелье варила, да и сама за монетку серебряную… Даже она смеялась долго а потом его со двора погнала. Хотя он ей весь свой задаток за сезон работы предлагал… Аж четыре медных деньги, что ему дядька Денуц весной отсыпал. Сказала, что больно уж он сопливый, воняет, и рожа у него как у утопца. Что, такому как он, никакое зелье не поможет пока одежу себе нормальную не справит да не помоется хорошенько. Отгоняя незваный приступ охватившей деформированный затылок, боли, Полбашки громко засопел от переполнившей его сердце обиды. На подбородок снова потекло. Ну воняет и воняет. Чай не благородные девы из каменных замков. Потерпят. Все ведь знают — нельзя пастуху в сезон мыться и одежу менять — животина узнавать перестанет. Да и вообще, нет у него другой одежи, с тех пор как мамка с папкой померли, один он на хозяйстве, даже дров для печи раздобыть бывает некогда. Да и не зачем, все равно пока лето топить не надо. А еду он сам не готовит, а ест чего сам добудет, да за работу дают. А что хилый и не такой рослый, как остальные деревенские мальчишки, то от того, что его в детстве красное поветрие коснулось. Половина детей в деревне тогда от того мора померли. А он заболел да все равно выжил. Только вот белый теперь весь как снег зимний, кожа в угрях, да нос мокрый постоянно… Ну и голова, конечно. Но голова это не от болячки а от того что его тятенька брагой упившись в детстве с полатей уронил…
Небо медленно окрашивалось в закатные цвета напоминая пастушку, что до темноты осталось не больше часа. В лесу было непривычно тихо. Подросток в очередной раз тупо уставился на окровавленные пальцы и перевел взгляд на остывающую у его ног овцу. Ощущение непоправимости случившегося достигло пика и разлилось в груди ведром ледяной воды. Тело пробивала дрожь. В голый зад колола травинка. Дорди всхлипнул и утерев надувшийся под носом здоровенный пузырь, повернулся в сторону лежащей на краю поляны груды одежды. Ничего не вышло. Дурак. Какой же он дурак… А ведь покойный батюшка, постоянно ему повторял, что все северяне обманщики. Это из-за них, еще постоянно сказывал, семье из Ислева в село уехать пришлось. Ну и с чего он взял — что этот старик ему не наврал? Наверняка ведь наплел с три короба, просто чтоб еды ухватить. Эх, ну что за жизнь-то такая… Коль удалось овцу скрасть, так надо было не сюда ее тащить, а на тракт. За такую славную овечку как Мохнушка большую деньгу дать могут. Полторы серебряных монеты. А если повезет то и две. А за две монеты вдовица Кирихе ему бы точно не отказала… И не то что зелье а сама бы, ну как в деревне говорили… Ну и что, что старая уже, на лицо то первая на селе красавица, и статью тоже вышла. В глубине души Дорди прекрасно понимал, что мечты о обмене овцы на серебро, волшебном снадобье, и красавице Кирихе, навсегда останутся мечтами, ведь даже если бы овечка была жива, до дороги больше двадцати лиг — целый день топать, да и кто на перепутье скотину покупает? К тому же травница-колдунья, как и любой другой житель деревни, наверняка заинтересуется откуда у сироты-пастуха монеты взялись. И всем разболтает. Как пить дать разболтает. А дядька Денуц быстро, что к чему скумекает. Он умный, дядька Денуц. Очень умный… Полбашки задрожал от страха. Староста ведь может не шутил когда говорил — без Мохнушки не возвращаться. И что теперь делать? В поселок идти? Так толстяк кнута жалеть не будет, три шкуры с него спустит. Запорет. Как есть запорет. А если кто узнает, что это он сам овцу из стада свел, так и до смерти забить могут. Точно ведь забьют, не простят, общинная отара всего в пять дюжин, шерсти еле на одежу хватает, а он самую лучшую…
За спиной громко затрещали кусты. Взвившейся от испуга свечкой, подросток, развернулся вокруг своей оси и приготовился бежать со всех ног. Ветви малинника снова затрещали, дрогнули и на поляну вышло… вышел… вышла… Дорди удивленно приоткрыл рот.
— Получилось… — Чуть слышно прохрипел он и несколько раз моргнув уставился на незнакомку. Если говорить честно божественных посланниц он представлял немного иначе. В старых сказаниях часто рассказывали про богов. И Полбашки точно знал, что их дочерьми становятся бывшие принцессы. В детстве матушка часто рассказывала ему про принцесс. Про то какие у них красивые платья, какая белая и нежная кожа, шелковистые волосы, изящные ножки и как они ходят по замку в золотых туфельках и играют на арфах. Вышедшая на поляну молодая женщина больше походила на великаншу-людоедку, что говорят на вершинах гор живут. Или на воительницу из пиктов — северных лесных дикарей, что с полуночи иногда приходят. Молодая. Постарше Дорди конечно, но на лицо не больше двух десятков годков разменяла. Высокая, очень высокая, он таких больших дев и не видал никогда, очень крепкая, налитая, и при этом вся какая-то гибкая, словно пуки железных прутьев, что кузнец Стефан иногда для, тех на лошадях, которые иногда в село приходят делает. Красивое, но какое-то жесткое, будто вырезанное из твердого дерева лицо, как у статуй что он в храме в Ислеве, еще когда маленький был, видал. Толстая, жилистая словно обернутое сыромятным ремнем корневище дуба шея, мощные плечи. Под, бледной, щедро покрытой десятками царапин и въевшейся грязью кожей обнаженных рук при каждом движении перекатываются похожие на перевитые стальной проволокой канаты мышцы, при виде которых удавился бы от зависти даже первый красавец на деревне Богдан-Кобылка. Небрежно связанные обрывком какой-то веревки сплетенные в косу, волосы, цвета выгоревшей
— Получилось. — Повторил, чувствуя как его рот растягивается в невольной улыбке, никак не могущий оторвать завороженного взгляда от бесстыдно голого, плоского будто стиральная доска, вздувшегося буграми мышц, торса незнакомки, Полбашки. Ну да, некрасивая божья дочка то оказалась. С лица конечно приятная, но здоровенная, как бык трехлетка. Тяжелая, да жесткая какая-то вся. Из великанов-людоедов северных горных, как пить дать. И чем ее кормить? Зато крепкая словно холмовой вьюн. Сразу видно — войка. Воительница, то есть, что если он правильно старые сказы помнит, ворота в миры богов охраняет. Настоящая войка. Точно-точно. Дорди, правда немного смущало то обстоятельство, что у вышедшей к нему женщины не было ни щита, ни меча ни копья ни даже коня с крыльями, что, как сказывали, у каждой божьей войки должны быть. Только вона, большая дубина в руке зажата, но все сомнения растворялись в потоках восторга. Получилось. Все-таки получилось. Не обманул старик. Значит, по нраву деревянному богу его жертва пришлась. Значит… Полбашки аж зажмурился от нахлынувших на него перспектив. Неужели он скоро действительно станет на пуховой перине спать?
— Э-э-э… — Окинув оценивающим взглядом так и сидящего на земле с открытым ртом Дорди, женщина повернулась к древесному идолу и склонив голову на бок поджала губы. — Ты все неправильно делаешь. Это же Берух — шутник. Губы кровью смажь, давай быстрей, пока он не обиделся. А то семь зим неудачи будет.
Голос у божьей дочки был удивительно звонкий. Приятный, глубокий. Такими голосом говорила певунья, что в их деревню с цирком бродячим пару лет назад заходила. Пела она так, что аж сердце замирало, а на глазах слезы наворачивались. И не у него одного, даже дядька Денуц плакал. И смеялся. И танцевали все тогда до упаду почти. Он тогда той певунье цветов луговых нарвал и подарил. А она не как девки деревенские-злые, она добрая была, не прогнала, не обзывалась, улыбнулась ему по голове погладила и сказала что он хороший мальчик. И обняла его крепко, так что аж ему тепло и щекотно в низу живота стало. А потом пивом его угостила. Настоящим пивом. И все смеялись, когда он тоже пел и танцевал и в ладоши хлопали. Сердце Дорди затрепетало с новой силой.
«Войка. Точно войка. Моя войка.»
Подросток чуть не подпрыгнул от радости. Ну все теперь-то он точно…
— Ты чего, глухой что ли? — Слегка повысила голос великанша.
— А? Громко шмыгнув носом пастух, ошарашено глянул на хмурящуюся божью дочку и подавив желание прикрыть наготу поспешно провел окровавленной ладонью по губам. — Так?
Женщина моргнула.
— Да не себе, дурак. — Расхохоталась она и в несколько широких шагов сократив расстояние между собой и подростком, быстро макнув руку в продолжающую стекать из ран на шее овцы кровь, подошла к дубу и принялась размазывать ее по краю ощерившемуся деревянными зубами дупла. — Вот так надо. А руны охранные у тебя где?
— К-какие руны? Заикаясь протянул никак не могущий оторвать взгляда от мускулистой талии и того что ниже — обтянутого мокрой тканью, Полбашки. Взгляд подростка скользил то выше то ниже, на мгновение сосредотачивался на манящих выпуклостях но вновь и вновь возвращался к тонкому, еле заметному шраму на животе женщины.
— Понятно… Тяжело вздохнула незнакомка и вновь повернувшись к Дорди присела перед ним на корточки. — Не шевелись. Вновь макнув пальцы в кровь, великанша подалась к опешившему от неожиданности подростку и принялась быстро выводить на его груди и лице непонятные, напоминающие чем-то раздавленных пауков знаки. — Вот так лучше. И вот это еще. Кивнула она с довольным видом и снова покосилась на ухмыляющегося чура[1]. Дурак ты конечно, что у духа лесного просить решил. Особенно у Беруха. Надо у Создателя надо просить. И у Великой матери. Они милостивые боги. Добрые. А йотуны, они… разные бывают, может дать, а может и оставшееся забрать, так что с рунами всяко надежней. — Чего просил-то, здоровья что-ли? В очередной раз окинув подростка беззастенчивым, оценивающим взглядом громадная женщина хмыкнула и перевела взгляд на овцу. — И где жрец? Или ты один?.. Осекшись на середине слова великанша медленно опустила взгляд и с недоумением уставилась на тискающую ей грудь ладонь пастуха.
— А я это… Я… тебя… Просил. — Не переставая удивляться собственной смелости произнес глупо ухмыляющийся Дорди. Слова лились из его горла будто сами собой. Это казалось невозможным но рот подростка растянулся еще шире.
— Ты моя жена теперь будешь. Мы это… Сейчас значит, домой ко мне пойдем… Там и поженихаемся сразу… Ну чтоб как положено было… Чтоб кровать и печка горячая. Только пирога праздничного у меня нет, но это ничего. И тюфяк тоже с соломой старой… А потом ты Рюге Рыжего побьешь. Только, это, не до смерти а чтоб… Хочу, чтоб он мне пятки целовал и прощения при всех просил, за то, что вчера в навоз свинячий лицом ткнул, значит. И Малиха тоже побьешь — за то что он сладким пряником не поделился. А потом к вдовице Кирихе пойдем. Те ее тоже побьешь. За то что она… Ну, неважно. Я мужчина, мне женщин бить нельзя, а вот ты можешь… А потом к дядьке Денуцу пойдем, деньгу у него забрать… Всю деньгу… У него, говорят целый сундук монетами набитый есть… и Ханни заберем… Ты не бойся, Ханни мне так… Она конечно красивей тебя, она вообще на селе первая красавица считается, потому как Кирихе старая уже, но ты теперь моя жена, а я вежество знаю… Мне ее жалко просто, да и по хозяйству вторая баба всегда сгодится. А еще…
Развить мысль подросток не успел. В грудь будто лягнула лошадь, небо и земля кувыркнулись, поменялись местами, в голую спину больно впились сухая трава и мелкие камешки, затылок обожгло болью. Дорди открыл было рот, чтобы вскрикнуть, но испачканная подсыхающей овечьей кровью ладонь, шагнувшей вслед за ним великанши молнией метнувшись вперед сомкнулась на его шее тисками и потянула его верх. Дышать сразу стало нечем. Почувствовав как ноги отрываются от земли пастух забился, и попытался разомкнуть стискивающие его горло пальцы, но с тем же успехом можно было пытаться голыми руками гнуть закаленные стальные гвозди. Извернувшись Дорди лягнул громадину в живот но великанша даже не покачнулась.