Во мраке
Шрифт:
– Добро пожаловать! – сказала хозяйка, какие-то признаки жизни появились в той крошечной части ее хитроватого лица, которое виднелось из-под платка.
Они молча уселись за стол. В горнице было почти темно. От кроватей в боковушах исходил сладковатый тошнотворный запах, запах обжитой горницы и уюта.
Хозяйка тут же перешла к делу, говорили они приглушенно, то громче, то тише.
Немного погодя она вышла и принесла насаженную на шпенек свечу, которую поставила на стол.
Они пришли к выводу, что с хозяином им не сладить.
Карен угощала своего
– Да, раз так, я пойду, – решительно заявил под конец Лауст и поднялся.
– Поешь, – удрученно произнесла Карен и положила как следует нож и вилку.
– Нет!
Лауст стоял, переминаясь с ноги на ногу и размахивая, словно маятником, шляпой. На толстых складках рукавов его рубашки играли тени; руки были широченные в запястье. Он был парень сильный, это читалось и во взгляде хозяйки, когда она щурилась, глядя на него. Время от времени старуха поправляла платок и смотрела попеременно то на него, то на дочь. Карен стояла, потупившись.
Они молчали в нерешительности.
Какие-то подергивания появились на невыразимо хитром лице хозяйки в тени платка. Подняв одну руку, она сказала:
– Вот что, Лауст, не хочу я так говорить, но все же попробуй, если не оробеешь.
Взяв их обоих за руки, она, прищурившись, переводила взгляд с Лауста на дочь. Карен снова потупилась, Лауст недовольно приподнял верхнюю губу и улыбнулся.
– Он сделает справедливое дело, – сказала хозяйка, многозначительно кивнув головой, и усердно стала пододвигать к нему посуду.
– Ешь-ка, Лауст!
Задумчиво сев за стол, Лауст принялся за еду.
Послышался тяжелый стук деревянных башмаков по камням.
– Хозяин! – в ужасе прошептала Карен, схватив Лауста за плечо.
Тут дверь с громким скрипом отворилась, и в горницу вошел Йенс Андерсен, пригнувшись под низкой притолокой. Лауст, отложив в сторону нож и вилку, прожевал пищу и посмотрел на него снизу вверх. Йенс Андерсен молча стоял в дверях, онемев от гнева. Жена начала тихонько убирать со стола, ее лицо по-прежнему ничего не выражало, словно лицо покойницы.
– Сидишь тут и жир нагуливаешь, дерьмо ты этакое! – дрожа от злости, разразился бранью Йенс Андерсен, – да я тебя... Вон отсюда! Тебе тут делать нечего, оборванец! Да такую козявку, как ты, пальцем можно убить. Чтоб тебя! A ну давай отсюда, да поскорее!
Войдя в горницу, Йенс Андерсен стал негромко стучать палкой по глиняному полу, он весь дрожал от ярости. Лауст надел шапку и, обойдя беснующегося старика, пошел к двери. Там он обернулся.
– Сам ты оборванец! Ты, верно, не станешь драться, – сказал он горячо. – Ясное дело, не посмеешь. Да я вообще не подойду больше к этой твоей дочери! Ха!
Он вышел, хлопнув дверью.
Тут настал черед домочадцев.
Йенс Андерсен ударил жену и наконечником палки сорвал с ее головы платок: ее почти лысая круглая голова предстала во всей своей жалкой неприглядности. Муж хорошенько отдубасил ее в полном молчании, она покорно принимала его побои, только время от времени коротенько покряхтывала, когда ей доставался
Карен со скучающим видом сидела на откидной кровати. Ей много лет приходилось присутствовать при подобных сценах, и при этом никогда и в голову не приходило вмешаться. Ведь этот человек приходился ей отцом.
Внезапно Йенс Андерсен отпустил жену и повернулся к Карен.
– А теперь ты получишь взбучку!
– Нет, отец! Не надо...
Здоровенная женщина дрожала с головы до пят.
Йенс Андерсен немного постоял, откашливаясь и испепеляя ее взглядом, потом презрительно фыркнул, вышел на галерейку и поставил палку, после чего подвинулся к концу стола.
– Только попробуйте позвать его еще хоть раз! – скрежеща зубами, сказал он. – Козявка! Чтоб я его больше не видел! Дрянь! Дерьмо!
Жена спокойно укутала платком свое лицо мумии и начала готовить ужин.
Она подрезала фитилек огарка свечи медными свечными щипцами, с заостренными в виде рожков кончиками, для того чтобы вытаскивать ими фитилек; она постояла немного, щипцы дребезжали у нее в руках.
Она ходила взад-вперед, грубые складки ее юбки были неподвижны, она походила на кеглю, поставленную на тонкие ножки.
Вошел Антон и как можно незаметней плюхнулся на скамью. Они сели есть молочную кашу, все до одного похожие на прожорливых, недоверчивых, кровожадных собак. Антон безостановочно моргал глазами.
После так хорошо удавшейся ему хитрости Йенс Андерсен внимательно следил за своими домашними. С Карен он вообще не спускал глаз. Антона прогнали, чтобы хозяину было легче наблюдать за дочерью; он вместе с Карен справлял всю работу и по дому, и в поле.
Так прошло два месяца; Лауст и Карен так ни разу за это время и не виделись.
Лауст понял, как обстоят дела, по-своему: он хотел заработать много денег, чтобы стать достойным женихом Карен.
Осенью он нанялся погонщиком волов одного из больших гуртов, который гнали в Голштинию. Собирали его в Хобро и перегоняли на большую ярмарку в «Иссехов» [1] . Там можно было заработать хорошие деньги, и кто знает, как еще все может повернуться. Кроме того, жизнь у погонщика веселая.
1
«Иесехов» – искаженное название голштинского города Итцехо.
Они гнали длинными кнутами стадо волов днем и ночью и проходили мимо чужих городов. Бесконечными дождливыми ночами они медленно тащились по размытым дождем дорогам, маялись, топча сапогами на деревянной подошве пашни, рыскали в темноте по рвам и канавам, чтобы собрать отбившихся от стада животных. Товарищи Лауста были веселые парни с хриплыми голосами; черными, как вороново крыло, ночами они орали песни и перекликались друг с другом. Постоянно днем и ночью брели они, оглушенные топотом копыт, мычанием и маханием хвостов. Порой, в разное время, они отдыхали в кабачке, пили водку и спали в копнах свежей соломы.