Воины преисподней
Шрифт:
– И посадник выразительно посмотрел на Спиридона.
Архиепископ с важным видом кивнул:
– Правда твоя, Олекса Игоревич.
Новгородцы одобрительно загудели. Силясь перекрыть всеобщий гам, Андрей громко спросил:
– А рыцари?!
– Ты это серьёзно, княже? – вступил в спор тысяцкий Сбыслав. – Четыре сотни знатных немцев полегло на льду Чудского озера, ещё полсотни у нас в плену. Кто ж теперь к нам сунется?
– Когда мой покойный брат разгромил шведов, никто и помыслить не мог, что вслед за ними здесь объявятся крестоносцы.
– И этих мы разбили, слава Богу, – парировал
– Не вы, а мой брат, князь Александр! – негодующе воскликнул Андрей.
– Да, твой брат, княже, – спокойно подтвердил посадник. – Только ведь у него под рукой стояли наши дружины, и многие новгородцы отличились в этой славной битве. Да и не в одной этой битве. Взять хотя бы Гаврилу Олексича или кого другого, – он кивнул в сторону городской знати и, расплывшись в улыбке, докончил: – Эти не подведут. Так-то!
– Во всяком случае, пока немцы развернулись, мы успели призвать Александра Ярославича, – подытожил архиепископ. – Тебе ли этого не знать, княже! Ведь в то время на нашем престоле сидел именно ты. И уж не взыщи за неприятное напоминание, однако как раз ты и не смог ничего поделать с супостатами, при тебе они захватили и Изборск, и Псков. Зачем же предлагаешь своё покровительство теперь? Не насмешка ли это, а, Ярославич?
Андрей всё ещё надеялся добиться своего, хотя успел уже десять раз мысленно проклясть себя за то, что не послушался своих советников и ввязался в такое, без сомнения неприятное и почти гиблое дело, как борьба за новгородский престол. А потому крикнул в отчаянии:
– Но с тех пор я успел набраться опыта! Отсюда я отправился под Киев, где участвовал в победной битве с татарами…
– Участвовал, как же! – Сбыслав скептически хмыкнул и покачал головой. – Ты ехал вместе с отцом и дядей в хвосте татарского войска, подобно ягнёнку, послушно идущему на заклание. И мятеж поднял не ты, а дядя твой Святослав Всеволодович. А победу над татарвой одержал Данила Романович. В чём же твоя заслуга? Неужели в том, что ты вовремя присоединился к победителю? Объяснись, Андрей Ярославович, если можешь.
Надо ли говорить, что после этих оскорбительных слов молодой князь совсем вышел из себя и запальчиво крикнул:
– Зато и вы, вольные торговые люди, сами хороши! Вон псковитянин Твердила только и сподобился на то, чтобы открыть ворота родного города перед захватчиками!
Андрей уже потерял всяческую надежду на успех своего предприятия. Из речей архиепископа, посадника и тысяцкого он наконец понял: упоённые блестящей победой новгородцы не верят, что в ближайшем будущем их городу может угрожать опасность. А значит, не захотят иметь над собой князя. И напоминанием о псковском боярине Твердиле Андрей Ярославович стремился лишь побольнее задеть беспечное стадо скота, громко именуемое вольными господами новгородцами.
И уж на этот раз князь своего добился! Народ заволновался, зароптал, а из теснившейся вокруг помоста толпы послышались даже угрозы.
– Ты, княже, вот что, – глядя ему прямо в глаза, угрюмо пробасил архиепископ. – Ты Твердилу Иванковича не трогай. Во-первых, он всё же псковской, а не новгородский, хотя и у нас тут не все святы. А во-вторых, если я сейчас начну при всём честном народе высказывать подозрения насчёт сокрытых деяний иных
Итак, эти болваны почти уверены в том, что Андрей не только отравил собственного дядю, но и околдовал родного брата Александра, причём последнего – через подставных лиц. Публичное обвинение из уст фактического правителя Новгорода прозвучало, народ явно недоволен. Больше здесь делать нечего… По крайней мере, сейчас. А теперь надо красиво уйти.
– Ну глядите, господа новгородцы, – сказал Андрей, с особым презрением произнося слово «господа». – Ещё спохватитесь вы, да поздно будет. Ещё пожалеете, что не приняли по-доброму моего предложения. Поплачете вы у меня, кровавыми слезами умоетесь, когда заставлю я умолкнуть навеки ваш вечевой колокол, а после…
Не договорив, Андрей Ярославович запахнулся в парадный алый плащ и, ни на кого не глядя, сбежал с помоста. За ним последовали суздальские бояре, к разумным советам которых молодой князь не соблаговолил прислушаться. Новгородцы открыто смеялись над ними, выкрикивали всякие обидные слова, но дорогу уступали.
– Обойдёмся пока без князя! – громко крикнул в спину Андрею Ярославовичу архиепископ. – А будет в нём потребность, сыщем того, кто получше тебя. Или же из нас достойного выберем, пусть возглавит наше войско на погибель всем врагам!
Толпа разразилась радостными воплями, вдохновившись идеей Спиридона. О неудачной попытке Андрея Ярославовича взойти на новгородский престол отныне говорили, как о досадном недоразумении. И тут же, на этом самом вече, по всей форме составили грамоту, начинавшуюся словами:
«Мы, архиепископ Новгородский Спиридон, посадник Олекса, тысяцкий Сбыслав, и бояре, и житьи люде, и купце, и чёрные люде, и весь господин государь Великий Новгород, вся пять концев, на веце, на Ярославе Дворе, повелеваша…»
После чего следовал отказ Андрею Ярославовичу в его притязаниях на новгородский престол, а также решение насчёт того, что пока призывать в Новгород князя не следует, разве когда в том будет самая настоятельная потребность. Грамоту подписали все трое, после них – совет господ, а кончанские и уличанские старосты скрепили её каждый своей печатью.
Кроме того, с грамоты тут же сняли копию и передали её неудачливому кандидату в князья ещё до того, как он успел покинуть резиденцию в Городище, где останавливался на время пребывания в Новгороде.
Глава VI
ПТИЧКА В КЛЕТКЕ
Когда Читрадрива очнулся, весь мир вокруг него плавно покачивался, в ушах шумело, а в затылке подпрыгивала и пульсировала пылающая головешка. Читрадрива напряг мысль и смутно припомнил ночной налёт на портовую гостиницу. Знатно его огрели по голове!..
Читрадрива охнул, слабо шевельнулся. Окружающий мир так и завертелся колесом. Вдобавок начало слегка поташнивать. И тут же в затуманенное сознание ворвался гнусавый голос. Смысл произнесённой фразы ускользнул от его понимания, Читрадрива только сумел определить, что обладатель гнусавого голоса говорил он по-итальянски – на языке, которым он так и не удосужился толком овладеть.