Воители безмолвия

Бордаж Пьер

Слова интенданта, наполненные человечностью и теплом, крайне редкими в стенах монастыря, потрясли Филпа, взволновали его до такой степени, что он забыл о твердо принятом решении. Его подхватила новая волна энтузиазма, по сравнению с которым его предыдущее состояние страждущей и мятущейся души показалось ему по-детски смешным. Словно поток света одним ударом смыл сомнения и мрачные страхи, словно показал, как пусты тени, которые мрак делал опасными и ужасающими.

– Почему вы никогда так не говорили со мной, вы, мой духовник?

– Только наставники и преподаватели имеют право на устное учение. Остальные,

частью которых я являюсь, должны работать над собой, искать путь к своему озеру Кси… Но мы поговорим об этом позже, если вы захотите. Махди произнесет напутствие через четверть часа перед всеми членами монастыря, которые соберутся в почетном дворе. Для вас и для меня это будет долгожданным случаем увидеть его! Каково ваше решение?

– Я принимаю сутану и тонзуру! – воскликнул Филп. – Я принимаю их, потому что, благодаря вам, вижу их в ином свете! Я их принимаю, зная, что они такое на самом деле, и не строя иллюзий по поводу того, чем они кажутся.

– Я слышу речи рыцаря, – сказал Шуд Аль Бах. На лице его появилось выражение глубокого облегчения. – Теперь главное: примите позу отказа от малого я и открытия большого Я, Кси. А я отправлюсь за двумя асессорами, которые ждут в коридоре. Это мои друзья-рыцари.

Старый интендант вышел. Филп медленно развел скрещенные ноги, затекшие после долгой неподвижности, размялся, встал на колени перед лежанкой и опустил голову и глаза. Позу отказа обычно принимали перед гигантской голографической картиной на потолке зала посвящений, на которой содержались записи древних текстов на мертвом языке Матери-Земли. Эта поза символизировала желание ученика пожертвовать своим малым я, своим личным эго, и поставить его на службу вселенной, на службу Я, пропитанного жизненной энергией Кси.

В это мгновение Филпу стало отчетливо ясно, что он лукавит перед собой. Он пытался принять позу с искренностью, но не мог подавить тихого ропота, поднимавшегося из глубины души: он согласился на ритуал только ради того, чтобы не обидеть своего крестного отца. Голос умолял его отказаться не только от Кси, но и от рыцарства, от посвящения, от готовящейся абсурдной битвы. Голос утверждал, что истинное мужество заключается в полном согласии со своим малым я, с его истиной, какой бы порочащей она ни казалась, а вовсе не в кажущемся присоединении к догмам, которые проповедуют другие.

Как они отличались от тех, которые, как он считал, откроются ему в момент посвящения! От торжественности, от величия, от присутствия махди Секорама и всех руководителей Ордена, от счастья и мистического взлета души, о которых он мечтал, остались лишь аскетизм сырой кельи, присутствие трех старых рыцарей и крохи веры, тонущие в море горечи!

В крохотное помещение вошли три рыцаря. Помощники были стариками с морщинистыми лицами и погасшими глазами, одетые в потрепанные сутаны, усеянные черными пятнами. Один из них нес на вытянутых руках новую сложенную сутану, а второй – белую подушку, на которой лежали пара ножниц, маленькая перламутровая коробочка и принадлежности для бритья.

Шуд Аль Бах приблизился к воину, церемониально приветствовал его, приложив вертикально поставленную ладонь ко лбу, и заявил:

– В силу права посвящения, которым меня наделила директория от имени махди Секорама, великого наставника абсуратской традиции,

я, Шуд Аль Бах, возведенный в звание рыцаря и духовник воина Филпа Асмусса, с помощью Молена Рогенара и Ти Заровова, также возведенных в звание рыцаря, произнесу клятву Рыцарства в том виде, как она была записана нашим основателем махди Бертелином Нафлином. После произнесения клятвы присутствующий здесь воин Филп Асмусса будет облачен в сутану и отмечен постоянной тонзурой, материальными знаками его принадлежности к Ордену абсуратов, которому он клянется в повиновении, соблюдении обычаев, уважении и доверии и которому он отныне дарит самого себя.

После мгновения молчания, придающего ритуалу некую торжественность, нарушенную поспешностью его проведения, Шуд Аль Бах и его асессоры затянули гимн клятвы на языке Матери-Земли, величавый военный марш.

Несмотря на все усилия, Филп никак не мог проникнуться серьезностью происходящего. Он ощущал себя чужим на этой абсуратской литургии, этнологом, который наблюдает за ритуалами племени, не понимая его символики. Он поймал себя на том, что ему смертельно скучно. Они походили на четырех воров, которые тайно пытаются завладеть слишком дорогим и тяжелым для них золотом. Ему стало стыдно за собственное равнодушие, и он попытался погрузиться в глубины своего духа. К счастью, он нашел там лицо Афикит, которая оставалась с ним до конца церемонии.

Допев гимн, Шуд Аль Бах обратился к стоявшему на коленях крестнику:

– Воин Асмусса, готовы ли вы принять клятву? Готовы ли вы поклясться в верности рыцарству?

Филп на мгновение заколебался – ему хотелось взять ноги в руки и бежать отсюда, куда глаза глядят.

– Я… Я клянусь в своей вере, – глухо выдавил он.

Но все тело его дрожало от несогласия.

– Хорошо. Клянетесь ли вы честью, непогрешимой честью рыцаря, что берете на себя обязательство никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушать этой клятвы? Будете ли вы держать это обязательство?

Филп постарался ответить твердым голосом:

– Я сдержу его!

– Хорошо. Я, Шуд Аль Бах, – старый интендант выговаривал теперь каждое слово, каждый слог, – рыцарь Ордена абсуратов, в присутствии двух асессоров возвожу вас в звание рыцаря. Встаньте, рыцарь, и скиньте ваши старые лохмотья!

Филп исполнил приказ, наверное, слишком быстро с учетом серьезности происходящего. Он поспешно скинул одеяние бронзового цвета, одеяние ученика, верно служившее ему, неоднократно проклинаемое, неоднократно любимое за эти три года учебы. Он оставлял свою «бронзу», как ученики и воины любовно называли эту одежду, он сбрасывал ее с небрежностью, близкой к цинизму. Она вдруг стала просто куском ткани, которую он долго носил и которая попахивала потом.

Он стоял в келье обнаженным. Утренняя прохлада просачивалась через камни стен, и по его коже бегали мурашки.

– Сядьте, рыцарь!

Филп послушно опустился на сиденье. В голове вдруг появилась непочтительная мысль: зачем выбривать вечную тонзуру у обнаженного, дрожащего от холода рыцаря? Не проще ли было сначала вручить ему пресловутую серую сутану, чтобы он не мерз? Он опять разозлился на себя за такие мысли. Он ругал себя за то, что ослабил ментальный контроль, хотя мозг его, похоже, получал удовольствие, осмеивая эти традиционно святые мгновения.