Вокзал
Шрифт:
В общем, они перестали думать вообще и ничто в мире больше для них не существовало. Ласкали друг друга, открывая для себя все новые и новые возможности для получения блаженства. Она находила на его теле другие, неведомые в прежней практике секса участки, лаская которые добивалась того, что он весь то вытягивался в струну, то выгибался дугой. Она играла на инструменте его тела, как Ван Клиберн на рояле, как Павел Коган на скрипке, четко зная лишь одно: не нужно стучать все время по одной и той же клавише, так же как и по всем сразу. Достаточно знать, что они существуют.
Фаломеев
Он задыхался от собственной нежности к ней.
Не чувствуя ни усталости, ни времени, они могли заниматься этим бесконечно. Давно уже скатились с дивана и, по причине малой площади комнаты, оказались под столом. Сложилась и с глухим стуком рухнула ширма с двумя китайцами и павлином…
За окном раздался противно продолжительный гудок «Икаруса». Оба замерли на мгновение. До чего же въелось во внутренности наши чувство рабской покорности судьбе и выдуманному долгу.
Виолетта оделась быстрее Фаломеева. Галстук никак не давался. Она проделала эту операцию быстро и уверенно. Фаломеева сей факт задел. Он надул губы.
– Нечего кукситься. А галстук я своему отцу всегда сама завязывала, – догадалась Виолетта.
Фаломеев не смог сдержать улыбки. Но чтобы как-то уколоть сибиряка, Виолетта добавила, что бывший муж терпеть не мог галстуки и надевал их только по крайней необходимости. Но Фаломеев все равно продолжал улыбаться.
– Чего ты улыбаешься?
– Я тебя люблю.
– А я-то все ждала, когда у тебя язык от неба отлипнет. Ну, думаю, немой, и все тут. Тебе ни разу не захотелось застонать?
– Хотелось. Еще как. Но я не привык.
– Тогда все в порядке. Вылечу. У некоторых бзик – не позволяют целовать в губы. Или – я никому этих слов до свадьбы не скажу… Смешно. В постель лечь можно, а сказать никак.
И опять Фаломеев приметил слово «вылечу». Значит, встреча не последняя.
Ему мужики много понарассказывали и про столичных женщин, и про южнокурортных.
Были в бригаде «знатоки». Вот, говорят, приезжает женщина на курорт, безразлично откуда. И с ней происходит метаморфоза прямо на перроне южного города. Или воздух такой заразный, или сквозь плавкий асфальт от земли через подошвы идет, но мандраж в коленках начинается. Готова прямо тут же на перроне… А московские, те вообще… Что – вообще, так и не объяснили, но вздохнули, закатив глаза.
Да ну их, советников, к бениной маме. В прошлом году отправляли Семена домой. Пожаловался парень, что Питера не видел, взяли билет через северную столицу, а деньги наказали зашить в телогрейку. Кругом в Питере одни мазурики.
Денег много. На дом. На обзаведение. Из кассы. Он напился и попал в милицию, а там телогрейка лопнула – и посыпалось, и посыпалось… Месяц сидел. Все выясняли происхождение суммы. Запрос – ответ. Жди-пожди. Из деревни, рассерженная долгим молчанием сына, мать вообще ответила, что нет у нее такого сына. Вот и слушай советы бывалых людей.
Садясь в автобус, оба заметили загадочную улыбку Александра.
– Ну
И они сели сзади, к большому неудовольствию Победителя. Фаломеев поймал себя на мысли, что держит руку Виолетты в своей с того момента, как они вышли из дома на Басманной. Совсем как Ромео и Джульетта на вокзале.
А вот и сам вокзал.
– Пойдем. Мы все-таки должны выпить кофе. Я себя чувствую так, словно по мне проехался паровой каток, – сказала Валентина.
Фаломеев тут же надулся от гордости.
– Что это с тобой? Это вовсе не комплимент. Как партийцы говорили – тебе еще надо учиться, учиться и еще раз учиться.
На Алексея стало жалко смотреть, зато Виолетта развеселилась.
Народу в ресторане прибавилось, но на столике, который три дня занимал сибиряк, красовалась лаконичная табличка «Не обслуживается». Фаломеев смело сунул ее в карман и усадил Виолетту. Толстуха, обслуживающая столики по соседству, сразу все поняла. Женщины в этом отношении и при условии, что не дуры, чувствуют такие вещи за версту. Муж еще только поднимается по лестнице, а уже все ясно. Может, подошвы ступают не так уверенно, может, наоборот, нагло попирая чувство ее достоинства, но факт – чуют за версту. Правда, кто он ей, сибиряк, и только. Клиент. И даже не ее, а подруги, тем не менее она быстренько свернула заказ и побежала сообщить информацию.
О, какое непередаваемое чувство в этот момент испытывает женщина, какую гамму чувств, какие мысли мечутся теннисными мячами внутри полупустой черепной коробки! Но самый кайф, что сообщает она факт своей подруге, оттого новость, возможно уже общеизвестная, становится как бы добрым делом.
Алика вышла в зал и, цокая каблуками как норовистая лошадка, направилась к своему столику.
Фаломеев улыбался ей словно старой доброй знакомой. Неискушенные мужики в отношении чужого, особенно женского, настроения полные профаны. Могут выдавленную улыбку принять за искреннюю, безразличие – за сочувствие, а интриганство – за участие.
– Давай закажем шампанского? Отметим.
Она согласно кивнула.
Алика еще не успела открыть рот, чтобы процитировать табличку «Не обслуживается», как заметила ее отсутствие.
– Милая, и не надо его искусственно подогревать и взбалтывать, – предупредила Виолетта. – Какой у вас чудесный передничек. Это вы сами вышили или так выдают?
Алика сама сделала вышивку. Национальный татарский орнамент. Просто она умела и любила вышивать, а еще от вышивки вещь становилась как бы неказенной.
Но дело-то было не в этом. Дело было в том, что экскурсоводша ясно дала понять, кто здесь клиент, а кто обслуга. И надень ты хоть распередничек, вышей на нем политическую карту России, все равно будешь обслугой, а не клиентом.
– Еще что-нибудь будете?
– Будем, будем, – заверила ее экскурсоводша, – кофе глясе, но это чуть позднее. А тебе, милый, я посоветовала бы цыпленка. Калории надо восстанавливать, правда?
– Цыплят сегодня нет, – выдавила татарка.
– Тогда бифштекс по-татарски. С кровью.