Волчья тень
Шрифт:
– Ух ты! – восклицает он. Засовывает руки в карманы, оттягивая штаны вперед, чтобы спрятать выпуклость. И при этом ухмыляется во весь рот. – Видишь, я же говорил, у меня есть пенис, – говорит он.
Я невольно улыбаюсь в ответ:
– Ни минуты не сомневалась.
– Если тебе все-таки понадобится дружок…
– Ты будешь первым на очереди, – заверяю я его.
Вижу, нрав у него все такой же непостоянный. В один миг переходит от шутовства к серьезности или, как сейчас, от горя к шутовству. Но я не против. Тяжело было видеть его в таком унынии.
– И
Он пожимает плечами:
– Не помню… Дни. Или недели. Сколько тебя не было?
– Ну уж никак не недели.
– Ты по мне скучала?
– По правде сказать, – говорю я, – скучала.
– И я. Обещаю, теперь я буду настоящим другом.
Он вынимает руки из карманов, и штаны ложатся ровно, не топорщатся больше.
– И что ты собираешься делать? – спрашивает он.
Я тычу пальцем вверх.
– Нет, нет, – бормочет он, – этого больше не надо. Я же сказал, я буду настоящим другом. Ты не должна больше ничего для меня делать.
– Это для меня надо, – говорю я. – Потому я здесь и появилась.
– Тебе понадобилось волшебство?
– Всем нужно волшебство, – говорю я.
– Оно и так всюду есть, – возражает Тоби, – просто мало кто его видит. Наверно, нам скорее нужны чудеса.
Я гляжу на него, вспоминая, рассказывала ли ему о Сломанной Девочке, в которую превращаюсь, уходя из этого мира-собора. Но вслух говорю только:
– Чудеса – это хорошо.
– Только бывают редко, – замечает Тоби. – Думаешь, их можно заслужить?
– То есть добравшись до тех волшебных веточек на вершине?
Он кивает.
– Попробуем проверить.
И мы снова лезем вверх. Все равно что карабкаться по сетке, сплетенной из ветвей и лиан. Я наслаждаюсь ощущением своего тела. Об опасности не думаю, хотя, словно для того, чтобы не дать мне чересчур зарываться, какая-нибудь лиана время от времени лопается у меня под ногой, и я повисаю, чувствуя, как замирает сердце, пока нога не нащупает новую опору. После этого я некоторое время держусь осторожнее.
– Познакомилась я с твоим другом Гремучкой, – говорю я Тоби, когда мы останавливаемся передохнуть.
Ветви здесь уже не такие толстые, зато листва стала гуще, и нам ничего не видно вокруг – только само дерево: ствол, ветви да густая зелень кроны.
– С ним нельзя дружить, – опять говорит Тоби.
– Пожалуй, я в этом убедилась. Не знаешь, отчего это он такой злой?
Тоби пожимает плечами:
– Таким он был создан. Все Эдар появляются на свет, какими их вообразили. Такими и остаются, хотя, если им не лень постараться, можно кое-что в себе перепридумать. Это в том случае, если сочинитель забросил твою историю и ничего больше не меняет сам.
– А это часто случается?
– Даже слишком. Ужас – просыпаешься утром и чувствуешь себя совсем другим, да еще понимаешь: это оттого, что тот, кем ты был, надоел твоему создателю.
Я бросаю на него вопросительный взгляд. Не хочется мне его выспрашивать, но ненасытное любопытство всегда числилось среди моих недостатков.
– И с тобой такое
Он кивает.
– Не раз, – говорит он, не скрывая горечи. – В одной истории я проказливый эльф. В другой – мудрый дух леса. Еще в одной – похотлив, как сатир.
«Так вот почему он так переменчив», – думаю я, но от комментариев воздерживаюсь. Не стоит заводить его еще больше. Я ограничиваюсь сочувственным хмыканьем.
– Они совсем о нас не думают, – продолжает Тоби, – никто из них. Им все равно, что мы сами не знаем, кто мы есть. Для них мы просто забава, и ничего больше.
– Может, они и не догадываются…
– Может, и не догадываются, – обрывает он, – да нам от того не легче.
Чтобы замять разговор, мы снова начинаем подниматься.
Не знаю, насколько мы продвинулись, но лезем вверх уже несколько часов. Какой же высоты это дерево? Мы словно парочка Джеков, карабкающихся по бобовому стеблю. Может, наверху и нет никаких волшебных прутиков и мы окажемся в каком-то другом мире, а если они и существуют, то заперты в сундуке великана, обвязанном цепями и заговоренном от взлома.
Я устраиваюсь на ветке, привалившись к стволу.
– Уильям Кемпер… это…
– Хозяин гостиницы. Знаю.
– Он сказал, Гремучка так себя ведет, чтобы люди его запомнили. Чтобы не истаять.
Тоби усмехается:
– Ну, такое и вправду не забывается. Знаешь, из нашей сказки только мы двое и остались.
– Вы из одной истории?
Он кивает:
– Только он всегда был злодеем.
– А ты – героем?
Моя догадка его смешит:
– Только не я. Я – второстепенный персонаж.
– А героем кто был?
Он грустно взглядывает на меня:
– Уже не помню.
«Это как мои черные дыры, – думается мне. – И даже хуже. Потому что он знает, что когда-то знал, а для меня они – просто провалы в памяти. Я не знаю, что в них затерялось».
– Ну, как видно, ты тоже не из тех, кто забывается, – говорю я.
– Пожалуй. Только я теперь ничей, и от этого особенно грустно.
Я качаю головой:
– Это как раз нормально. Большинство людей – ничьи. Каждый показывает миру множество разных лиц. Бывает, двое рассказывают друг другу о ком-то и даже не догадываются, что говорят об одном человеке.
– Но сами они знают, кто они есть, верно?
– Пожалуй. Хотя я не так уж уверена. Вряд ли я сама знаю, кто я есть.
Тоби озабоченно смотрит на меня:
– По-моему, это тоже грустно.
– Наверное, если задуматься.
– Тогда давай не задумываться!
Я смотрю на его усмехающуюся рожицу, где не осталось и следа серьезности, и медленно киваю. Но из головы у меня не идет, что ему гораздо хуже, чем мне, и веселиться не хочется. Чтобы встряхнуться, я снова карабкаюсь вверх, пытаясь физическим движением выгнать из головы все брякающие в ней мысли. Зато на их месте остается мысль о Сломанной Девочке, которая и того не может. Сестры в реабилитации вечно стараются меня успокоить. Не дают взвинтить себя до такой степени, когда упражнения становятся необходимостью.