Волхв-самозванец
Шрифт:
Они дружно обнажили клинки и преградили мне путь.
— Стой! Кто таков и по какому делу пожаловал?
— Царь вызывал.
— Кто таков, отвечай?
— Волхв Аркаша.
— Подожди. — Один из стражников осторожно постучал в двери, из-за которых тотчас показалась лохматая голова, которой сообщили цель моего визита. Голова что-то буркнула и исчезла.
Ссыпав все семечки пацану — негоже представать пред светлы очи царские с полным ртом шелухи, — я оправил одежду и принялся ждать вызова на ковер к представителю верховной власти этих краев.
Что за дело
Сквозь полуоткрытые ставни видна горница, частично освещенная солнечными лучами. Выскобленные до блеска полы, пристроившаяся в дальнем углу скамья, на ней развалился кот, неторопливо вылизывает свой хвост. Едва видимым белесым пятном мелькнуло чье-то лицо. Любопытно, видимо, кто-то в гости пожаловал. Любой английский сэр посетовал бы на моем месте, что, мол, прислуга везде одинакова, вечно сует нос в хозяйские дела, но нам, детям недостроенного коммунизма и развалившейся перестройки, непонятно во что его трансформировавшей, такие мысли чужды, а вот бабки-щебетушки, неустанно наблюдающие за нами в дверной глазок, из-за занавески, а еще чаще — со стратегической позиции на лавке у подъезда, — это наша действительность. Какой же подъезд без этого обязательного атрибута?
Я даже еще не успел начать нервничать — а ожидание этому весьма способствует, тем более если пребываешь в неизвестности, — когда дверь широко распахнулась и меня пригласили:
— Проходи, да поскорее. Царь наш батюшка заждались — срочно требуют к себе. Уже два раза интересовались.
Я не стал спорить и последовал за провожатым. Через просторные сени, затем горницу, по широкому коридору в царскую приемную.
Царь, как и положено, сидел на троне, покрытом позолотой и богатой резьбой. На голове широкий золотой обруч, а на коленях то ли посох, то ли скипетр с огромным огненно-красным рубином с одной стороны и россыпью блестящих алмазов — с другой.
Так близко царя Далдона мне лицезреть еще не доводилось. С точки зрения постсоветского человека, которому сперва прививали отвращение к разного рода царькам, а затем на конкретном примере показали гнилость по самой своей сути любых властей предержащих, вследствие чего у него выработалось стойкое презрение ко всякой облеченной неограниченной властью личности, ничего особенного в правителе земли русской не было. Мелкий, тучный, с носом картошкой и полным отсутствием аристократических манер.
Когда я вошел, царь сидел, развалившись на своем троне, закинув ноги на один из подлокотников и выбивая обгрызенными ногтями на гладкой поверхности посоха замысловатую мелодию, в которой хорошо прослушивался известный лозунг, скандируемый сотнями миллионов футбольных. фанатов: «… — ЧЕМПИОН» (на первое место данного изречения безболезненно вставляется название любой команды — мелодия и ритм от этого не изменятся). Корону он сдвинул на затылок, чтобы не спадала на глаза.
— Проходи, дорогой, — приветливо проговорил он, и на лице его изобразилась мученическая улыбка, которой я поверил: и в самом деле, скучно вот так изо дня в день сидеть в этом кресле с
— Рад приветствовать тебя, царь-батюшка, — сказал я в ответ, растянув губы в одной из самых искренних своих улыбок и слегка кивнув. Это одно из неоспоримых преимуществ волхва — не нужно падать на колени и лобзать стоптанные, в коровьем дерьме сапоги царя.
— Дело у меня к тебе есть, — сразу взял быка за рога царь Далдон.
Значит, голову рубить не будут, а это уже хорошо.
— Даже не дело, а так себе, дельце.
— Чем смогу, как говорится…
Царь махнул рукой, и давешний мой провожатый извлек из сундука гусли. О том, что это именно гусли, я догадался, потому что на балалайку инструмент не походил, равно как и на баян.
— Это гусли-самогуды, — пояснил царь. — Очень редкая вещица. Мне досталась как подарок к свадьбе от соседа моего доброго, царя Гвиндона. Ох и знатный владыка! Как дарить — от всей души, ничего ему не жалко. А как проспался — тут взад требовать начал. Я, знамо дело, дареное не возвращаю — вещь-то хорошая. Вот и воевали за гусли за эти, за самогуды. Почитай годков пять иль восемь слал он рати свои неисчислимые, да только и мы не лыком шиты — постояли за отечество. Сберехли гусли.
Выслушав рассказ, я многозначительно кивнул головой, гадая, что от меня царю понадобилось.
— Знатная игрушка, полезная. В политике ли — гостей заморских развлекать, просвещенность демонстрировать, аль меня — царя-надежу иногда развеселить да унять тоску-печаль.
Царь так увлекся, что принялся размахивать руками, и случилось то, чего и следовало ожидать — посох выскользнул из потных пальцев и полетел в оконце. Пока стражники бегали за улетевшим символом незыблемости царской власти, Далдон окончил рассказ:
— А вот давеча вышел казус: перестали гусли музицировать — мычат, словно издыхают. Вот ведь леший их дери!
Ухватив принесенный символ царской власти, царь выпрямился и поправил корону. Стукнув посохом о подлокотник трона, он выкрикнул зычным голосом:
— Слушай царский мой указ: коль исправишь ты инструмент — озолочу, шубу с царского плеча отпущу, а коль нет — на себя пеняй: мой меч — твоя голова с плеч! Сроку я даю три дня. Ну ступай — мне трапезничать время.
Уж и не помню, как я покинул царскую светлицу. Помню только, что, когда очнулся, добрая половина пути до родимой хаты была уже позади.
Невеселые мысли роились у меня в голове, точно назойливые мухи — прогонишь одну, налетает другая. Пытаешься отвлечься, подумать о чем-то другом — нет, не получается. И вот я всю дорогу думал, думал и надумал только одно: мне больше не скучно.
Добравшись до своей хижины, я первым делом положил инструмент на стол и внимательно изучил. Для начала визуально. До последнего момента во мне теплилась надежда, что поломка незначительна и легко устранима. Может, струна ослабла или шестеренка какая соскочила… Но струны туго натянуты, а шестеренки… Какие к черту шестеренки в магических гуслях?! Там даже нет дырочки, в которую нужно совать ключ, чтобы завести механизм.