Волхв
Шрифт:
Предводитель хазар — пухлый с животом-тыквой, свисающим между расставленных ног, что особенно удивило Воинко — у русичей толстых не было, в блестящем походном халате, подпоясанный ремнем, на котором болтались ножны дорогой работы, важно сидел на камне Макоши и поигрывал золотым кулоном с ликом Богини судьбы. Воинко даже хмыкнул про себя — не стоит так с великой Богиней, да к тому же женщиной — не простит.
— Ну что, парень, — десятник дернул кадыком и спрятал кулон в пухлую суму, где, похоже, уложены были и остальные драгоценности храма.
«Нервничает, — понял Рысь, — что это он, меня что ли боится? Это с десятком лучников-то?»
— Разговаривать будешь? — он оглядел воинов, уверенных в своем превосходстве над негрозным на вид бойцом русичей. Они даже ослабили луки, а некоторые и вообще
Хазары хохотнули.
Гой насмешливо смерил взглядом сидящего предводителя.
— Пошел ты.
Не сильно удивленный предводитель картинно взмахнул руками. Пузо волнисто шелохнулось.
— Нет, ну ты смотри. Я же как лучше хотел. Жизнь обещал, а ты, значит, — неблагодарный, грубить решил. Ну, ну. — Он коротко кивнул ближайшим лучникам, — взять его.
Воинко напрягся. Он понимал, что живым его не оставят в любом случае, зачем им свидетель. Если уж пришел его черед отправляться к предкам, чего он по большому счету не боялся — все там будем, — то уйдет туда не один, а заберет с собой хотя бы вот этого кривоногого, шагнувшего в его сторону с глупой ухмылкой на лице, а если повезет, то и двух хазар.
Он перевел рукой по коленке и незаметно ухватил под голенищем острый узкий нож.
Хазары, ухмыляясь, приблизились к русичу. Крупный хазарин перекинул косичку-пейсу за ухо и протянул руку, намереваясь ухватить застывшего, словно камень, пленного за шиворот. Воинко резко вскинулся. Нож с противным хрустом, разрезая мышцы и царапая кости, вошел в грудь хазарина по самую рукоятку. Тот, словно наткнулся на невидимую cтену, замер и вдруг кулем осел перед русичем на колени и ткнулся лбом в подошву его ботинка. Второй хазарин помельче и не такой смуглый — явно полукровка — оказался проворным и успел отбить окровавленное острие, птицей рванувшее к его шее. Русич был уже на ногах и вторым движением, по всем правилам русбоя запутав ложным махом противника, успел воткнуть нож в выставленную для защиты руку. Выпустив ставшую скользкой рукоятку, Воинко прыгнул головой вперед, будто в омут, на визжащего от боли врага. Он не услышал, как свистнула стрела, только почувствовал, как что-то раскаленное вошло в его плечо, и потому упал неловко, на шею поверженного хазарина, которая коротко хрустнула, и он затих подмятый русичем. А дальше была тьма.
Воинко слышал голоса, они пробивались к его сознанию словно через толстый войлок. Говорили рядом, но о чем он долго не мог понять. Или думал, что долго. Он возвращался в сознание медленно, шажками. В какую-то долю мига он почувствовал, что связан, в следующий момент вернулись ощущения, боль в плече накрыла пеленой, тупо ныла голова — похоже, его ударили чем-то тяжелым. Потом рывком вернулась память, и Воинко все вспомнил.
— Очнулся, кажись, — услышал он незнакомый голос и поднял голову.
Ничего не изменилось. Так же стояли у стен враги с опущенными луками, сидел на камне их предводитель, вот только хазаров стало меньше на два лежащих подле Бронислава трупа и взгляды у оставшихся в живых были теперь не такие расслабленные.
Десятник уже не пытался играть в благородного командира. Он зло глянул на очнувшегося русича и выдавил:
— Двоих парней моих убил, скот. Ты думаешь — подвиг совершил? Ничего ты не сделал. Хотел бы своим помочь — себя убил. А так, все равно заговоришь. Я знаю, что ваши главные силы сейчас в походе и село осталось без прикрытия. И сейчас ты нам поведаешь, сколько у вас в селе воинов и откуда лучше зайти, чтобы застать ваших врасплох. Нам нужны ваши побрякушки и ваши женщины — за них хорошо платят в Саркеле. Ну. Говори, пока я добрый. И тогда ты умрешь быстро, без мучений.
Воинко с трудом проглотил вдруг ставшую густой слюну:
— Не дождешься.
Гой Рысь знал, как сделать так, чтобы его тело перестало чувствовать боль. Это умение было одним из самых главных, в тех знаниях, которые русичам преподавал волхв. Нужно было только представить, что предмет, причиняющий боль, это легкое перышко, от которого телу становится щекотно. Конечно, это сделать непросто, тут без тренировки не справиться. В который раз Воинко вспомнил добрым словом погибшего волхва и его «ученика» столетнего деда Матвея, гонявшего их — молодых бойцов —
Волосатый, готовивший следующий удар, от непостижимости хриплого смеха, замер. И вопросительно оглянулся на десятника. Кто-то подошел поближе и приподнял край рубахи русича. Рана как рана: набирающая по острым краям синеву красная вмятина — явно сломанные ребра — два или три. Почему же он смеялся? Сошел с ума? Непохоже. Серые глаза чисты, без мути. Взгляд твердый, словно проходящий насквозь, ни грамма страха. Какой-то не такой пленный. Десятник в легком замешательстве приблизился и остановился напротив, внимательно изучая лицо противника. Воинко устало опустил глаза. Ему стали неприятны их ощупывающие скользкие, как шкура лягушки, взгляды. Губы еле слышно прошептали: «Белбог, отомсти за меня». Десятник, увидевший движение губ и не разобравший ни слова, принял за слабость. «Просит пожалеть». Кивнул волосатому и отошел на пару шагов, чтобы не забрызгало кровью.
А в следующий момент произошло непонятное — замахнувшийся хазарин вдруг дико оглянулся и, медленно выворачиваясь и оседая, закинул руку за спину, пытаясь ухватить выглядывавшее из-под лопатки оперенное древко. Но глаза уже закатывались, рука слабела, он неловко осел и вытянулся, пробороздив уже мертвым лицом по твердой земле. Все это длилось какие-то мгновения, за эти доли времени просвистели еще несколько стрел. Никто из хазар, принявших их острия грудью, не успел осознать произошедшее. Воинко с трудом — боль возвращалась — повернул голову. Через частокол с блестящими короткими клинками в руках прыгали сосредоточенные русичи из передового отряда. Креслав, невысокий крепыш, подбегал к нему. Краем глаза Рысь уловил, как десятник повалился на колени и умоляюще поднял руки. Но уже заносился над ним кинжал. А еще увидел — в стороне немного выше забора завис над землей высокий старик с длинным посохом в руке. Он был сед, с аккуратной бородой клином и грозным взглядом. Их глаза встретились. Воинко на миг показалось, что старик ободряюще ему улыбнулся. Или не показалось.
— Благодарю тебя, Белбог, — он поморщился от накатывающей волной нестерпимой боли в боку и плече, но сдержал стон. Он из рода русичей, ему нельзя показывать слабость. И потерял сознание.
Слова. Снова рядом распадались на звуки слова. Словно из тумана вырастали фразы, огромные, тяжелые, сдавливающие грудь и почему-то лицо. Рядом кто-то говорил. Ему хотелось, чтобы он замолчал. Так больно! Воинко с трудом разлепил тяжелые веки. Над ним в комнатном сумраке нависала густая борода, линия тяжелых губ, окруженная белыми завитушками, ходила ходуном.
— Белбог, это ты? — его голос прозвучал еле-еле.
— Очнулся, — обрадовался кто-то рядом.
Женский голос. Матушка!
— Слава Белбогу, — тяжелые губы шевельнулись и отпрянули, и вместо них выросло доброе лицо матери.
— Сынок, ты у своих. Все позади. Скоро будешь здоров, дед Матвей вторые сутки от тебя не отходит.
— А где Белбог?
— Белбог? — она растерянно оглянулась.
— Бредит, — донесся уверенный голос деда Матвея.
— Может, не бредит, — не согласилась мать. — Кто-то же вырвал из рук мальчишек змея и понес навстречу нашим. Да так, что они забеспокоились и поскакали быстрей. Ветра-то почти не было. И на лошадей его наткнулись… случайно, что ли? А потом уже Амулет их к храму привел. Очень вовремя. Чуть бы опоздали… — Она снова склонилась к сыну. — Белбог всегда с нами. А ты поспи. Теперь можно. Хворь отступила. Поспи сынок.